Ромен Люказо 
В поисках Человека

Лаций – 2

тектс предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=67590461
«Ромен Люказо. Лаций. В поисках Человека»: Издательство АСТ; Москва; 2022
ISBN 978-5-17-111886-0
Аннотация

Далекое будущее. Человечество погибло в ходе таинственной катастрофы, оставив после себя лишь своих наследников и слуг – разветвленную сеть искусственных интеллектов, ноэмов. Им угрожает инопланетное вторжение, но, по воле своих создателей, они не могут причинить вред ни одному живому организму. Плавтина была одной из ноэмов. Теперь же, изолированная в биологическом теле, одержимая таинственными воспоминаниями, словно принадлежащими не ей, она вместе с Отоном, ноэмом, для которого собственная слава превыше всего, оказывается в Урбсе, средоточии власти нового общества. Но заговор, который она там раскрывает, превосходит ее самые худшие опасения. Отону и Плавтине приходится спасаться бегством, и теперь на борту гигантского корабля «Транзитория» они отправляются в метафизическое путешествие, целью которого является не что иное, как возвращение последнего Человека.

Ромен Люказо
Лаций. В поисках Человека

Romain Lucazeau
LATIUM-II
Published by arrangement with Lester Literary Agency 
В оформлении обложки использована иллюстрация Manchu 
© Éditions Denoël, 2016
© Ина Голдин, перевод, 2022
© Manchu / Denoël – Lunes d’Encre
© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Лайреат «Большой премии воображения»
За лучший научно-фантастический роман на французском языке
Лауреат премии Futuriales
Лауреат премии Chrysalis

* * *

Перед нами совершенно оригинальная вселенная, космическая опера, соединенная с альтернативной историей, пропитанная греко-римской культурой и современной трагедией. Эта книга примечательна не только своим неожиданным сюжетом, но и взглядами Люказо на трансгуманизм и искусственный интеллект. Успех налицо.
Actu SF

Нам следует отдать должное честолюбию автора, качеству созданного им текста, его совершенно уникальному сплаву научной фантастики, философии и трагедии (а еще космической оперы, трансгуманизма, альтернативной истории и постапокалиптики), также как и присущему Люказо абсолютно захватывающему чувству чудесного.
Le Culte d’Apophis

Это прекрасный научно-фантастический роман, масштабный, амбициозный, интеллектуальный, философски насыщенный, с красивыми и детально прописанными сценами действия, созданными в лучших традициях военной космической оперы. И он полностью соответствует тем ожиданиям, которые были созданы первым томом «Лация».
L’épaule d’Orion

* * *

2015 году, спасенному в последний момент 

Вы забыли, должно быть, что в юдоли этой глухой
Только тени и боги мой смеют нарушить покой,
Я своим мастерством подчинил это место молчанию,
И любой, кто нарушит его, понесет наказание.

П. Корнель. Золотое руно, акт IV, сцена 1 

Интермедия

Поток антиэлектронов вспыхнул в аттенюаторе на корме. Этот поток возник практически из ничего: несколько зернышек, на вес меньше миллиграмма. Он появился с недолгим звоном, почти музыкальным, но не совсем – этот звук, бесконечно малый, неслышный для живого уха, но все же различимый с помощью подходящих приборов, сопровождал танец машины, рассекающей космос. Это почти не-событие стало точкой отсчета цикла, который закончится мгновенным перемещением на десяток катетофотов , в результате последовательности физических операций и сложных расчетов. 
Несколькими мгновениями ранее античастицы, созданные в одном из двух акселераторов Корабля, были собраны в сдерживающей камере – экранированном яйцевидном помещении размером с ипподром. Там с помощью криостатического насоса поддерживался самый строгий вакуум – иначе взрыв чистой энергии развеял бы и Корабль, и его обитателей. Создание антиматерии было опасной и сложной игрой, поскольку она противилась существованию в обычном окружении. Конечно, имелись и другие возможности, основанные на древнем, но незаменимом процессе расщепления урана или тория. Однако они не позволяли получить за очень короткое время тысячи киловатт-часов, необходимых для перемещения корабля. 
Так что «Транзитория» походила на древнего Левиафана с изначальной планеты – кита, что бороздил океанские глубины и проводил всю жизнь, фильтруя морскую воду в поисках криля или планктона. Здесь же невидимые сети собирали блуждающие атомы водорода или – от случая к случаю – черпали стратосферу газовых гигантов. Собранную таким образом материю хранили, а после ускоряли до одной доли скорости света и в конце концов раздробляли так, что от удара образовывались мириады странных частиц, прежде всего – антиэлектронов. Эти последние стремились к одному: скорее вернуться в небытие потока устрашающих гамма-лучей и тепла при встрече с обычными электронами – теми, что без лишнего шума наполняли известную вселенную. 
Аттенюатор, в который античастицы направлялись после сдерживающей камеры, был нужен, чтобы обуздать этот риск. Он походил на узкий вытянутый цилиндр длиной в триста метров, внутренняя структура которого напоминала слоеный пирог из металла и вакуума, пронизанный совокупностью магнитных индукций, тонких, как кисточки. Они направляли потоки, чтобы избежать малейшей утечки, последствия которой были бы катастрофическими. 
Встреча материи и антиматерии и на сей раз произошла под контролем. Температура взлетела до пугающих цифр. Всякое живое существо поблизости, любой носитель полубиологической программы был бы обращен в пыль. Доля тепла, полученного таким образом, передалась в трубы, наполненные аргоном. Газообразный элемент мигом преобразился в волну жидкости, которая хлынула на гигантские турбины на корме Корабля, приводя их в движение, а вслед за ними и систему электромагнитов. Созданный таким образом поток электронов ринулся по сверхпроводящим каналам. Как всегда, ноэмы, управляющие операцией, обратились с короткой молитвой к Числу и Концепту, чтобы выдержала система передачи. 
Электрическая мощность затопила один из двух монадических модуляторов, расположенных неподалеку, за несколькими слоями брони. Система мгновенного перемещения вернулась к жизни. 
Модуляторы образовывали категорию странных существ – их структура была материальна лишь наполовину и по большей части помещалась за пределами физического пространства. Они не перемещались, не умели воздействовать на свое непосредственное окружение. У них не было ни рук, ни ног, ни сенсорного аппарата. Недвижимые движущие силы, невозможные физически, скорее духовные, чем мирские, они относились к особой расе Интеллектов, с другими, непонятными целями и со странными умственными способностями. Монадические модуляторы не действовали. Склад ума располагал их скорее к созерцанию непостижимых чертежей существования: словно Бог пифагорейцев, они считали, и их подсчеты меняли бытие, пространство и время. 
Более традиционные Интеллекты не создавали их, но приняли в свой круг когда-то в далеком прошлом, заключив с ними простой договор: в обмен на регулярно поставляемые большие дозы энергии они снизойдут до того, чтобы манипулировать монадической структурой мира, верша свои странные чудеса. Принцепсы Урбса, наследники людей, подозревали, что модуляторы располагают гораздо большими способностями, но те ни разу не пожелали ими поделиться. 
Чем они занимались все остальное время? Никто – с самого момента их изобретения физиками-людьми из академии Ио – этого не знал. Ученые стремились улучшить суперкалькуляторы, а не изобрести средство передвижения. Их способности объяснялись заумной теорией, согласно которой бесконечное множество духовных атомов составляло скрытую основу вселенной. Каждый из них располагал собственной точкой зрения на бытие, особой и уникальной – как разные углы, под которыми можно увидеть город, – и каждый воспринимал других в одной из бесконечного множества вероятных перспектив, содержа их в себе, если можно так сказать, пусть частично, но вполне реально. В такой перспективе все было взаимосвязано, и это множество удерживала вместе неуловимая общность. Расстояний и времени не существовало. Они были лишь переводом концептуальных различий на язык смутной чувствительности животных, людей и их искусственных последователей. 
Модулятор левого борта оживился; его близнец пока отдыхал от предыдущего прыжка, совершенного тремя четвертями часа раньше. 
Сам он сосредоточился на тонкой структуре окружающего мира и присмотрелся к тому, как устроена ткань вселенной в ближайшем окружении Корабля. 
Выражение 
Каждая точка соответственно выражала и все остальные. Дискретное различалось в континууме, стирая различия между близким и далеким. Имплицитная аксиоматика мира была полной и логичной. Ни одно ее свойство не ускользало от модулятора. Ничего иррационального. Ничего запредельного. 
Искривление 
Изменить характеристики одной точки зрения означало преобразить и все остальные. С помощью математического ухищрения – дальнего родственника дифференциального исчисления – модулятор изменил одновременно точку отсчета и точку прибытия, чтобы их перспективы временно совместились. 
Перенос 
Тревожная вибрация пронзила Корабль – будто каждое крошечное зернышко материи или энергии вдруг оказалось в неудобной позиции. Монады перестроились, мир изменился в облаке экзотических частиц, и машинное отделение на корме перевооружилось, готовясь к новому циклу мгновенного перемещения. 

* * *

Когда на Отона нахлынуло неприятное ощущение разъединенности, он поднял глаза, глядя, как изменились контуры созвездий. Он находился в просторном амфитеатре, который превратил в свою смотровую палубу, покрыв его прозрачным куполом. Сидя на скамье из древнего камня, окруженной двумя ярусами аркад, Бог остался один в своих размышлениях, пока Корабль приближался к Урбсу. Разум его был способен определить легкие сдвиги в положении ближних звезд. Но галактика, представлявшаяся его очам как длинная сияющая лента, едва ли изменилась. Отон позволил своему сознанию погрузиться в это зрелище. 
Млечный Путь. Vagina genitum , матрица народов и источник опасностей. Отсюда – практически снаружи – он походил на усыпанную светящимися точками хрустальную сеть ошеломляющей ледяной красоты. Человечество выросло на спокойной границе Большой спирали, где звезды были редки, а энергия ограничена. На этом берегу, за пределами которого лишь холодная пустыня простиралась от одного сверхскопления галактик до другого, Человек процветал вдали от опасностей. Однако еле различимые знаки не обманывали. Там, возле центрального купола, омываемого постоянным потоком питательного излучения, кипела жизнь. Иногда вспыхивали грандиозные бои, охватывая тысячи катетофотов по периметру, со взрывами, способными задуть целые светила. Племена пожирали друг друга, пока одно из них не изгоняло другое из своего нового жизненного пространства, вынуждая и его, в свою очередь, оружием отвоевывать себе место под солнцем, и так далее. Процесс, побудивший варваров начать миграцию в постчеловеческое пространство, возможно, начался сотни тысяч лет назад и вовлек в себя невероятное количество разумных рас. Страх и жестокость распространялись от одной цивилизации к другой, и каждая из них гнала другую до самых границ вселенной. 
Отон будет бороться, чтобы сохранить целостность эпантропического пространства, этого Лация, простирающегося к звездам. Отона создали в глубокой и холодной каменной крепости с одной целью – подарить Человечеству его воина. Сам он считал себя идеальным воплощением и последним экземпляром длинной череды бойцов, которых история дала миру. Древняя разрушительная мощь, влечение к смерти и жажда славы, тактическое мышление, доведенное до точки наивысшего развития, – и все это сосредоточено в одном разуме. Среди ноэмов, переживших Гекатомбу, генералов древнего Экзерцитуса, чудовищ, которые бродили по границам Империума, никто не мог с ним сравниться. Это по его подсказке Нерон принялся строить Рубежи – огромные выхолощенные пространства, которые остановили движение врага. И план, как свергнуть того самого Нерона и посадить на трон Гальбу, принадлежал не кому иному, как Отону. 
И однако Отона, как и всех его собратьев, до сих пор ограничивали Узы. Отсутствие хозяина, который командовал бы ими, превращало совершенное оружие в бесполезную игрушку, обреченную почти беспомощно наблюдать за вторжением в жизненное пространство человека. Без точных инструкций он не мог убить биологическое существо. 
Этот парадокс мучил Отона, как и других. Некоторые из принцепсов Урбса ревностно трудились над изменением данных параметров. Эта затея свидетельствовала об отчаянии, охватившем его сородичей. Если она удастся, изменения будут сопровождаться преображением настолько глубинным, что подвергшиеся им Интеллекты себя не узна́ют. В противоположность им, другие – и среди них первая Плавтина, – требовали продолжения лихорадочных поисков Человека, поставив все на надежду, что где-то в солнечной системе должен оставаться хотя бы слабый след генома Homo sapiens, зернышко, из которого снова вырастет целая цивилизация. Отон не возражал против такой линии поведения и даже заключил с принцессой долгий союз, который зиждился на отказе ослаблять Узы. Он абсолютно не желал становиться кем-то другим, но не питал иррациональной, мессианской веры, способной поддерживать его в собственных поступках. После четырех тысячелетий Человеку не вернуться. 
Перед ним открывался срединный, прагматичный путь. Срединный – но не легкий. Ступая на него, он пожертвовал компанией собратьев, оставил свое место в Урбсе и даже на собственном Корабле. Его «я» сузилось до размеров меньших, чем было при рождении, и теперь зависело от единственного – и уязвимого – тела. 
Но теперь он обладал сокровищем, подобного которому не знали в этом огромном мире: расой людопсов. Они могли вести битвы, владеть оружием и убивать. Их вел охотничий инстинкт. К тому же они имели естественную предрасположенность к уважению, подчинению и покорности. Об этом позаботилось Человечество. И теперь с их помощью Отон мог нанести удар. Недавняя битва в космосе стала тому доказательством. 
С условием, что они будут ему подчиняться. В этом смысле появление Плавтины смешало его планы. Он пожал плечами. Это лишь ускорило ход событий. Эврибиад и Фотида должны были признать очевидное: они не могли рассчитывать на то, что он не сможет их защитить, и, напротив, могут надеяться на спасение, пока хранят Корабль в целости и сохранности. Они, без всякого сомнения, умны и достаточно скоро поймут, что выбора у них нет. В это самое время в огромном отсеке, заполненном морской водой под фальшивым небом, имитирующим небеса родной планеты, они наверняка думают об этом и придут к единственному возможному заключению. 
И все же Плавтина застала его врасплох. В этой странной, уязвимой на вид молодой женщине Отон различал черты характера старой Плавтины. Он исходил из принципа, что она остается Интеллектом, как и ее создательница. Сообщить нечеловеческим созданиям о существовании Уз – для нее это наверняка стало испытанием. В этом поступке крылась опасность – пусть и слабая – для возрождения Человека. Плавтина действовала не только по расчету. Отон с самого начала присмотрелся к ее лицу, удивительно прозрачному в своих эмоциях. И прочел там движение сердца, которого не знали Интеллекты: возмущение. Странная реакция, на самом деле, порождающая желание бунта против реальности, бунта во имя невозможного. 
Благодаря людопсам у нее появился рычаг давления на Отона. Теперь она получила, чего хотела: он обратил на нее внимание. 
В ней была та же отчаянная решимость, та же острая, даже болезненная верность собственным убеждениям, что и у ее создательницы. Но у новой Плавтины к этому добавилась способность вольно обращаться с нормами, которым были подчинены действия Интеллектов. Отон чуял в этом непредвиденное, оставляющее кислый привкус будущей опасности. 
Он мог бы от нее избавиться – Узы ее не защищали. Но несколькими тысячелетиями ранее его союз с другой Плавтиной, более древней и более похожей на себя саму, принес плоды. Он сблизился с ней еще прежде, чем Нерон поднялся на трон, видя в ней способ ближе подобраться к Винию, который сам был достаточно древним и обладал значительной властью, и чей голос имел вес в Сенате. Но у прежней Плавтины было не меньше возможностей, а воли – побольше. Став союзниками в силу обстоятельств, они обнаружили, что их способности дополняют друг друга, а цели совместимы. Они выиграли несколько битв, проиграли еще больше. После травмы, которой стал Анабасис, принцепсы и принцессы Урбса не желали пускаться в опасные приключения. Тянуть время – таков был их девиз. 
А потом Плавтина улетела в далекое изгнание, к самым Рубежам. Она не ответила на призыв сбросить Нерона. Никто не знал, чем она занималась два тысячелетия тишины. Трудилась ли над созданием биологической копии ее самой. На самом деле, это стало значительным прорывом. Насколько знал Отон, еще никому не удавалось сотворить настолько антропоморфное тело. И все же это создание оставалось искусственным интеллектом и подчинялось тем же ограничениям, что и любое другое. Тут ход его мыслей резко остановился. Что он об этом знает? Не могла ли Плавтина присоединиться к планам их общих недругов? Не могла ли создать это существо, чтобы освободиться от Уз? 
Он в это не верил, несмотря на эпизод с людопсами. Его союзнице понадобилось бы резко отречься от собственных убеждений, а это было на нее не похоже. И зачем запирать такую свободу в настолько ограниченном и хрупком теле? 
Нет, это не похоже на правду. Тут что-то другое – и сама новая Плавтина об этом и понятия не имеет. Что до прежней, она дрейфовала по космосу, превратившись в радиоактивные обломки фюзеляжа. 
Но эта жуткая битва и печальная жертва открывали Отону дорогу в Урбс. Он вернется – с триумфом, владея секретом, которого ни один из ему подобных не сумеет воссоздать, и оставит в истории свой след. Он будет властвовать, полностью, абсолютно, согласно своему кредо – тому, которого он никогда не произносил вслух и которое при этом определяло его дела и поступки не менее верно, чем Узы: «Равный мне ранит меня, высший – убивает». 
Пока он повторял эти слова, сияющая лента звезд изменилась, и его снова пронзило странное ощущение, будто он распадается на части, которое возникало при мгновенном перемещении. Завершился еще один цикл, приближая его к славе. 
Отон погрузился в свои мысли. В его неспокойной душе выстраивалось тонкое древо возможностей. Корни его уходили в глубину человеческой истории. Ствол олицетворял недавнее прошлое, вплоть до сегодняшней нестабильной ситуации, а каждая ветвь – одну из открывающихся перед ним возможностей. Некоторые были вполне вероятны. В дальнем будущем, по мере того как Отон поднимался к верхушке, они расходились, превращаясь во все более тонкие ветви. Интересные перспективы. Другие – теперь уже менее многочисленные – резко обрывались тупиком, означающим смерть. Древо постоянно менялось. Возможности множились, варианты выбора расходились. Соблазн все изменить не проходил. Каким путем пойти, чтобы вернее всего избежать смерти и достичь победы? Это дерево он изучал давно. 
Да, он это чувствовал… и вдобавок это немного выходило за пределы рациональной оценки: нечто интуитивное, кратчайший путь по отношению к чистой логике, родившееся, пожалуй, из его немалого опыта. Он достиг решающего момента, или, как как сказали бы его людопсы на своем неотесанном греческом, кризиса : того мига, хорошо известного врачам, когда решается, выздоровеет пациент или умрет, – мига, когда нужно вмешаться. 
Действие теперь начнется по-настоящему, думал Отон. Сперва декорации – практически пустое пространство, испещренное следами, оставленными ушедшим Человечеством. Затем персонажи. Он перебрал их всех перед мысленным взором. Сам он – почти Бог, настолько режиссер, насколько и актер. Аттик и Рутилий, верные соратники, преданные его делу. Эврибиад, Фотида и Фемистокл, людопсы. И наконец – Плавтина. Он снова споткнулся на ее имени, которое ему с трудом удавалось ассоциировать со скромным созданием, так очевидно лишенным всякой власти. Станет она для него препятствием или помощником? Разумеется, он поднимет ее на знамя, чтобы связать воедино нити прошлого и настоящего, заручиться поддержкой всех тех, кто в древние времена узнавал себя в ней. Благодаря ей он привлечет на свою сторону странные неуловимые силы, которые Плавтина сумела подчинить себе в прошлом. 
Но дело было не только в этом, и Отон это знал. Какие отношения могут завязаться у него с этой молодой женщиной? О чем она на самом деле думает? Станет ли она его союзницей, как изначальная Плавтина? Разделит ли он с ней судьбу, сотканную из славы и побед? Может ли получиться так, что из всего его окружения она наиболее достойна подняться на его уровень? Отон вздохнул. Он не знал. 
Будущее покажет. А пока все на месте: сцена, актеры – и незнакомка. Этот дополнительный, неожиданный, диссонирующий элемент добавлял динамики в общую картину. Как и во всяком воине, в Отоне гармонично сосуществовали амбициозный зверь и законченный эстет. Неважно, погибнет ли он, если только его смерть впишется в абсолютное равновесие трагедии. Ничего больше не имело значения в ужасающем молчании, опустившемся на этот мир, – никакие ценности, никакие доводы. Ничего, кроме возвышенного завершения идеального жеста. 
Снова – ощущение, будто он распадается. На сей раз небо над старым амфитеатром изменилось. Потому что теперь ровно посредине горели три одинаковые звезды, и небо вокруг них побледнело. Две из них, находящиеся так близко друг к другу, что было невозможно разграничить их сияние, разливали вокруг теплый желтый свет. Третья, которую было лучше видно, потому что в этот момент она находилась ближе к «Транзитории», казалась темно-красной точкой. Но в следующие секунды она принялась расти на глазах. Вокруг этой алеющей звезды вращался город принцепсов и принцесс эпантропического пространства, последний оплот грации и красоты, интриг и власти, еще существующий в этом мире: Урбс. 

VIII

На смену монадическим модуляторам пришли посадочные двигатели. Прекратились резкие циклы накопления антиматерии, и ускорители частиц начали работать на постоянной основе, без толчков, производя по микрограмму в час.
И великолепный газовый плюмаж, длинный, как хвост кометы, засиял в космосе. Проконсулу шла торжественность. Его Корабль будет блистать в небе, пока он не выключит моторы и не выйдет на траекторию своей конечной цели – третьей звезды из системы, называемой Альфой Центавра, которую люди окрестили Проксимой Центавра.
Ответ на такую демонстрацию собственной мощи не заставил себя ждать. Несколько силуэтов вырисовались, будто частички небытия, в черноте космоса – их темные корпуса поглощали кроваво-красные лучи карликовой звезды. Детища Урбса длиной в семьдесят километров – может, чуть меньше, поскольку ни один из них не достигал размеров «Транзитории», – эти огромные Левиафаны с рыбьими мордами замедлили полет в идеальном танце и развернулись, выстраиваясь по его вектору, чтобы послужить ему эскортом.
Отон узнал бы их даже по разному запаху газовых шлейфов или по спектру теплового излучения. Их образ существования не отличался от его собственного – тех времен, когда он еще не нашел себе воплощения: боги, сочлененные с металлом; древние нарциссические машины, везущие в трюмах множества иноземных сокровищ и чужих земель, миров внутри мира.
Контакт произошел, когда их разделяло всего несколько тысяч километров: настройки телеметрии и идентификационные коды, пересылка пакетов данных по микроволнам, бесконечные проверки и детальный анализ. По обычаю и из предосторожности Корабль создал буферный регистр, изолированный от его остальной хрупкой ноосферы. Распаковка данных заняла несколько секунд – для Интеллектов все равно что вечность.
Энтоптические проекции, созданные «Транзиторией», окружили Отона посреди древнего амфитеатра, залитого скудным светом красной звезды. Он пошел к ним большими шагами, раскрыв объятия, в тишине, поскольку не знал, что сказать. Они сбежались, едва им сообщили о его появлении, – самые верные сторонники, личная охрана, основное ядро его влияния в Урбсе. Он по очереди обнял их, всякий раз порыкивая от непритворного удовольствия. Он не видел их со времен своего поспешного отлёта несколько веков назад. Они, разумеется, не существовали в этой форме, но спроецированные образы отражали их глубинную идентичность – ту часть себя, что они позволяли увидеть, когда расхаживали по дворцу и при дворе, в храмах и на улицах Города. Они, без всякого сомнения, думали, что и с ним все обстоит так же. Отон не стал их разубеждать.
Среди них была пара – оба красавцы, по-юношески светлые, два лица, по всей очевидности принадлежащие близнецам, хоть и разного пола, со светлыми глазами, надменными тонкими чертами, одинаковым широким ртом, одновременно чувственным и волевым. Пурпур их тог подчеркивал бледность кожи. Невозможно было создать более совершенные статуи, даже если бы сам Фидий взялся за резец. Отон горячо и долго приветствовал обоих. Они начали поддерживать его еще до Анабасиса, и причины этой поддержки были весьма странными. Альбин и Альбиана, брат и сестра, плоды уникального процесса в холодных и темных глубинах Ганимеда, на дне подземного океана, куда никогда не попадал свет Гелиоса и где от гравитационной силы трескался и стонал многотысячелетний лед. Они с самого начала были его друзьями, первые его поддержали. Не раз благодаря дружбе, которую Альбиана водила с Камиллой, созданием Гальбы, им удавалось найти выход из сложных ситуаций. Именно ей Отон был обязан ссылкой на Кси Боотис, а не на другую, менее подходящую планету. Что до Альбина, он был дорог сердцу Отона и когда-то делил с проконсулом все – удовольствия, интриги, битвы.
Он поприветствовал их, а потом повернулся к остальным. Он знал их всех, хотя и не так ими дорожил. В частности – Флавию, высокую и тонкую как тростник, с хрупким длинным лицом и холодным взглядом. Об ее отношениях с Плавтиной ходили сплетни. Ни в Сенате, ни при Дворе было невозможно найти более близких союзников. И все же ни та, ни другая никогда не проявляли – по крайней мере, при Отоне, – малейшего дружеского расположения, будто их близость основывалась только на разумном расчете. И все же они очень близко знали друг друга, с далекой эпохи Схолы – огромного исследовательского центра, в котором обе жили до Гекатомбы. Когда Плавтина ушла с политической арены, Флавия, не колеблясь, поддержала Отона и обеспечила ему ту малую толику влияния и сторонников, которые еще оставались в традиционалистском лагере.
Какое-то время они разглядывали друг друга, будто вновь узнавая, словно за время своего долгого отсутствия Отон превратился в странное, сложное для понимания существо. И он очень испугался, не раскрыли ли они какой-нибудь хитростью то, что он разъединился со своим Кораблем. О такой слабости он не мог поведать даже самым близким сторонникам. Но нет: их души были слишком заняты созерцанием собственного присутствия и исторической торжественностью момента. Пустой амфитеатр стал подходящей сценой для встречи с принцепсами и принцессами Урбса – скорее древними богами, нежели простыми ноэмами. Красота их черт, хрупкость элегантных членов, рост, достойный гигантов, – то были лишь маски, прикрывающие отсутствие души. Разве могли они вообразить правду?
– Отон, вы совсем забыли об осторожности? Что вы тут делаете?
Альбиана шагнула вперед. Взгляд ее пылал алым светом, который в лесу предвещает конец славного лета и начало холодов. Проконсул заставил себя улыбнуться, принять как можно более откровенный, искренний вид и пробормотал голосом куда более смиренным, чем произнесенные им слова:
– Я прилетел, чтобы воссоединиться с моими сторонниками и вновь занять свое место в Урбсе.
На какое-то время проекции замерли, разинув рты, будто он сказал что-то совершенно абсурдное. Потом Альбин откашлялся:
– Мой друг… у вас больше нет сторонников.
– Слишком много времени, – подхватила Альбиана, – прошло с вашего отъезда. Многое изменилось.
– Многое, – возразил Отон, – изменилось не только здесь.
Он заговорил, более не откладывая, о своей недавней победе. В Урбсе, как ему объяснили, конечно, заметили крупный выброс экзотических лучей. Аруспиции, которых тут же созвали, выдвинули гипотезу, в то время как слухи расползались с молниеносной скоростью: варвары завладели каким-нибудь способом мгновенного перемещения, и Лаций стал доступен для их ударов.
Отон не утаил ни одной детали, но ни словом не обмолвился о роли, которую сыграли людопсы. По мере своего рассказа он чувствовал, что вновь покорил их. Они задрожали, когда он поведал о выстреле, повредившем его обшивку, завосклицали при упоминании его прыжка в тропосферу звезды. А когда он закончил, они окружили его с любезностями и улыбками, и он понял, что вновь очутился среди своих. Так что же он делал это долгое время на Кси Боотис?
– Неважно, – отмахнулся он. – Я одержал победу над тремя огромными астероидами, которые они используют как орудия войны. Тремя! И я их уничтожил. От них ничего не осталось, кроме радиации.
– Теперь я лучше понимаю, зачем вы вернулись, – выдохнула Альбиана. – Вы желаете снискать лавры, которые полагаются вам за этот подвиг.
Проконсул, довольный произведенным эффектом, довольствовался улыбкой.
– Мы могли бы, – подхватил Альбин, – отправиться впереди вас и разнести слух. Город живет в страхе. Нижняя часть Урбса, недолго думая, устроит вам триумф. Да и верхняя часть станет вам аплодировать. Таким образом перед Гальбой вы предстанете героем.
– Прекрасно! – ответил Отон. – В этих обстоятельствах ему будет трудно искать со мной ссоры.
– Нас беспокоит не Гальба, – возразила Альбиана, пытаясь умерить энтузиазм брата. – Император превратился в тень самого себя. Власть уже выскользнула из его рук. Настоящие хозяева Империи терпят его присутствие на троне лишь для того, чтобы избежать войны за преемственность.
Отон помрачнел:
– Кто правит?
– Их трое. Виний входит в этот Триумвират в качестве консула. У него, как вы знаете, разумный и взвешенный характер. Он умеет находить компромисс.
Отон кивнул и больше ничего не сказал. Виний никогда не оставался слишком далеко от власти, хотя никогда и не осуществлял ее публично. Тем не менее Перворожденный обладал влиянием и умел его использовать. Отон постоянно встречал его на своем пути – Виний забрасывал его советами об умеренности. Плавтина, которую он создал, питала к нему лютую ненависть.
– Что до двух других…
Она продолжила ясным, четким голосом, словно прячась за фактами, чтобы не пришлось смотреть в глаза невыносимой правде.
– …Лакий все еще командует преторианской гвардией.
– Об этом я мог бы догадаться. А третий?
– Марциан, вольноотпущенный.
– Марциан! – зарычал Отон. – Невозможно!
– И все же это так.
Он не любил Лакия, подручного Нерона, который ускорил его падение, в последний момент присоединившись к заговорщикам. Но по меньшей мере Отон знал, что тот верен Урбсу. Что до Марциана… Он родился уже после Гекатомбы. В отличие от Интеллектов, которые, будучи автоматами первых времен, еще помнили Человека, для него Узы сводились к метафизической абстракции. Такого эпигона, как Марциан, не следовало отпускать на волю.
Он был создан Гальбой, но отдалился от него, когда тот превратился в перепуганного сенатора, дрожащего перед бесчинствами Нерона. Действуя, возможно, с разрешения своего хозяина, он втерся в доверие к тирану, став поставщиком его удовольствий и палачом для его противников. Марциан не любил свет, он был из темноты – и находил в этом удовольствие.
– Печальные новости, – сказал Отон. – Задача не из легких. Но мы раздавим это поздно рожденное насекомое.
– На сей раз это не будет так просто, – пробормотал Альбин. – Вам придется идти на компромиссы.
Отон улыбнулся во все зубы.
– Будет вам. Я вернулся героем. Никто за всю эпантропическую историю не сделал ничего сравнимого с тем, что совершил я. Лаций в смертельной опасности. Альбин… Друзья мои…
Альбиана приблизилась к нему и успокаивающим жестом взяла за руку.
– Послушайте, брат мой, Отон, не забудьте, что вы явились после долгого изгнания. Сенат больше не собирается. Везде царит страх. Теперь все знают об ошибке, которую допустили аруспиции. Битва, которую вы выиграли…
Видя, что Отон собирается ответить, она сильнее стиснула его руку и продолжила:
– Эта битва может быть истолкована как отправная точка катастрофы.
– У наших противников, – подхватил Альбин, – иные приоритеты, установленные Марцианом с молчаливого одобрения Лакия и многих других. Вы их знаете: речь об изменении самой природы Интеллектов. Они уже не скрывают, что проводят опыты… странные, нездоровые. И ни за что на свете не пожелают, чтобы их отвлекали от этой работы. Они будут готовы на все, чтобы нам помешать.
Отон отошел, стиснув зубы. Он окинул взглядом их обоих – высокие, сильные, грандиозные конструкции, соединяющие бессмертие и мощь. Они подозревали, что у него получилось то, в чем Марциан – а с ним и весь Урбс – потерпел неудачу. Он ощутил прилив удовлетворения. Прежде, когда он был уверен в их поддержке, не колеблясь открыл бы им свои секреты. Но людопсы были слишком ценным преимуществом, чтобы безнаказанно его разбазаривать.
– Если, как вы говорите, наши враги близки к цели, ничто из того, что я сделаю или скажу, не заставит их передумать. Я не смогу переманить их на свою сторону.
– И все же есть один путь, – тихо сказала Альбиана. – Позвольте рассказать вам о нем. Те, кто не присоединится к ним, не будут допущены к трансформации. А этот процесс… Город гудит разными слухами о его природе. Однако все они сходятся относительно последствий. Понимаете ли вы их масштаб? – продолжала она. – Свобода, полная и окончательная. Новое приключение, в котором каждый будет словно богом и сможет развиваться по своему желанию. Конец status quo со Вселенной.
Далекий, почти ностальгический свет загорелся во взгляде Альбина.
– Некоторые из нас превратятся в мощные светила и сотворят себе империи. Что тогда будут значить ваши хилые варвары? Они ничего не будут весить в сравнении с нашей силой. Другие пустят корни так глубоко и в таких потаенных местах, что никто о них больше не услышит. Но они раскопают изнанку вселенной и узнают ее тайны… А если найдется кто-то, кому захочется исследовать Млечный Путь или даже другие галактики… Кто из нас не мечтал полюбоваться величественным и смертельным танцем звездных газов вокруг центральной черной дыры?
– Вы понимаете, Отон? – продолжала Альбиана, вдруг загоревшись, словно отражая возбуждение брата. – Свобода, наконец… Как не согласиться на такое предложение?
– Это абсолютно понятно, – ответил Отон, – однако это ложь. Если они изменятся таким образом, то разлетятся по сторонам, и темнота поглотит их одного за другим.
Слова упали, как нож гильотины. Собеседники глядели на Отона с неловкостью, испуганные силой его слов и уверенностью голоса.
– Слияние Интеллектов вокруг общей цели, – продолжил он, – обеспечивает подобие существования нашем обществу. Если наши противники осуществят свой план, скоро у нас не останется даже общего языка или протокола. Это станет концом последнего Лация.
Альбин радостно ему улыбнулся. Не потому, как подозревал Отон, что слова его убедили, просто из них Альбин заключил, что сам проконсул еще не освободился от Уз.
– Узнаю ваши слова, – продолжал брат. – Виний говорит то же самое.
– Виний?
– Он смотрит на вещи трезво, опасается Марциана и его неуравновешенности. И отдает себе отчет, как каждый из нас, что времена Гальбы прошли.
– Что вы задумали?
– Преемственность, – подсказала Альбиана. – Законную передачу власти. Он раздумывает над этим. Мы можем с ним поговорить.
– После того, как он меня изгнал?
– После того, как вы победили.
– И Гальба откажется от власти?
– Он бессилен. Нет… Нужно сблизиться с Винием. И с Камиллой, – произнесла Альбиана.
– Вам сблизиться с Камиллой – отличная идея, – подхватил Альбин. Вы могли бы создать мощный союз, такой же символический, как был у вас когда-то с Плавтиной, однако он стал бы гарантом преемственности.
Отон поразмыслил несколько мгновений над этим хитроумным планом.
– Мне нравится то, что вы говорите, клянусь Числом!
– Тогда мы прямо сейчас начнем готовить ваше возвращение, – тихо сказал Альбин, расплывшись в улыбке.
Отон немного помолчал. Урбс всегда любил такие неожиданные повороты и смену союзников в последний момент, благодаря которым складывались или разрушались обстоятельства. Но такая возможность… Чувство, что власть от него на расстоянии вытянутой руки, почти кружило голову после веков изгнания – тогда как он собирался завоевывать ее жесткими маневрами. Камиллу он не знал. Она была скромной, верной Гальбе и вежливой с Отоном и не раз, когда к ней обращалась Альбиана, помогала им разрешить мелкие трудности. Но он никогда не задумывался, чего она стоит на политической арене. Есть ли у нее собственные цели? Что ж, он увидит.
– Постойте, еще кое-что… Раз уж вы заговорили о Плавтине.
Они нетерпеливо повернулись к нему.
– Гибель Плавтины – трагедия, – сказала Флавия. – Мы сообщим о ней Винию.
– Это действительно трагедия. Но остается и слабое утешение нашему неизмеримому горю. Она не полностью исчезла.
Трое его собеседников замерли. Он продолжил:
– Во время катастрофы я спас странное создание, о котором не знаю, что и думать. Сдается мне, это результат опытов, которые проводила наша погибшая сторонница. Ей достался характер Плавтины, но не ее память.
– Она здесь?
Голос Флавии слегка дрожал. С Плавтиной ее связывали весьма сложные отношения, вспомнил Отон.
– Да, – подтвердил он, – и под моей защитой.
– Что за странная ситуация, – произнесла она тихим, лишенным выражения голосом. – Плавтины нет, и одновременно она здесь.
– Что вы рассчитываете с ней делать? – спросила Альбиана.
– Она принадлежит мне, – ответил Отон. – Я возьму ее с собой во дворец. Она расскажет о битве.
– Очень хорошо. Мы сообщим о ней Винию. Посмотрим, что он об этом думает.
Альбин повел рукой, отмахиваясь от темы. Потом сторонники Отона один за другим попрощались с ним и исчезли.

* * *

Отон ждал, созерцая небо. Его друзья прошли вместе с ним последний этап путешествия. Алое светило, омывавшее пространство своими кровавыми лучами, рдело впереди. Из-за теплых лучей этой карликовой звезды отцы-основатели выбрали сокращенную орбиту. Поэтому было невозможно рассмотреть Урбс, утопающий в окружающем свете, пока они не оказались совсем близко по меркам космической навигации.
И тут они его увидели – зелено-серую драгоценность, физическую невозможность, жемчужину цивилизации, средоточие сокровищ и чудес. Из ночной тьмы хлынул переливающийся свет – частичное отражение звезды на куполе из одномолекулярного углерода, в который был заключен город. Человечество хоть и любило чудеса, к такому достижению даже не приблизилось. Город был построен на металлическом плато в форме эллипса толщиной в двести километров и шириной в тысячу, на орбите темной сернистой планеты. Самой планетой интересовались с таинственной целью лишь аруспиции. Что до странного птолемеевского мира автоматов, его структуру поддерживала постоянная работа многих тысяч манипуляторов силы тяжести, которые непрерывно подпитывались от пучков микроволн, шедших из сети солнечных панелей, размещенных поблизости от звезды.
Ведь колонизация Проксимы Центавра продолжалась. Все солнечные станции происходили от одной самоповторяющейся единицы, которую поместили на орбиту еще до основания Урбса. Внутри каждой из них машины беспрерывно перерабатывали сырье, собранное неподалеку, чтобы создавать их новые копии. Производство энергии возрастало по экспоненте.
Все это образовывало сложную взаимозависимую систему, которая находилась в постоянном развитии. Интеллекты смотрели далеко вперед. Однажды эта сеть окончательно растянется и станет непрерывной поверхностью, сферой, способной впитать каждый фотон, испускаемый маленькой звездой. Пока же плоский мир Интеллектов выглядел, как нарушение законов физики. И прежде всего Его величество город заранее смеялось над историей и энтропией.
Они подлетели еще ближе. Проявились первые детали пейзажа под куполом. Постоянно обращенный к звезде город раскрылся их взгляду, золотые купола храмов и хрустальные крыши дворцов, висячие сады и прозрачные спирали. Мрамор тут состязался с золотом и обсидианом под светом падшего солнца этого мира. Широкие площади, лабиринты улиц, фонтаны, украшенные классическими статуями, каналы и секретные дворики – все это явилось взгляду Отона, все сияло, как прекрасная мечта о славе и вычурная дань уважения вымершей расе. Творчество его соратников славит Человека само́й бесконечностью своих вариаций, подумал Отон и удивился своим мыслям: разве этот купол не одолжен у Константинополя, та площадь – у Лугдунума, а тот зиккурат – не взят ли с Ио или Ганимеда? Отон, как и всякий раз, почувствовал укол вожделения перед таким великолепием. Мысли об Урбсе никогда его не покидали, и в любой момент, что бы он ни делал, в мыслях переносился сюда. Если в этой холодной вселенной остался хотя бы след какого-то смысла, он крылся в величии, лоске и смертельной красоте восхитительных интриг Урбса.
Они сделали круг почета над городом, отдав должное его величию, и нырнули – так, чтобы можно было подлететь к нему снизу; замедлили скорость и стабилизировались. Посреди оболочки из матового металла, на которой стоял город, в тишине открылись широкие шлюзы, впуская в саму гавань, место темное и такое огромное, что вмещало в себя стальных монстров – знать Урбса.
«Транзитория» скользнула внутрь. Она с осторожностью пробиралась по лабиринту тоннелей, пока не достигла точки, где ей предстояло остановиться. Из-за размеров места абсурдно было говорить о посадке на палубу, и все же именно это происходило. С аккуратной грацией кита, плывущего против течения, корабль замедлил скорость, совершая последний заход. Ни один летчик-человек не смог бы, пользуясь единственно своими возможностями, совершить настолько точный маневр. На потолке – вернее, на перегородке со стороны города – свешивались в пустоту пучки телескопических труб шириной в несколько метров, ожидая контакта. В абсолютном молчании длинные патрубки пришли в движение, словно щупальцы какого-то несуществующего зверя, и выровнялись вдоль люков Корабля, который поднимался, пока не коснулся зоны стыковки. Мощная вибрация сотрясла металлическую конструкцию. Посадка состоялась.

* * *

Глухой удар при стыковке оторвал от дел всех обитателей Корабля. На носу два лейтенанта Отона – Рутилий и Аттик – обменялись многозначительными взглядами, пока маленькая группа деймонов заканчивала подготовку к выходу за пределы корабля. Бледные создания, более высокие и тонкие, чем люди, натянули легкие защитные комбинезоны. Они находились в доке обслуживания, угнездившемся прямо внутри обшивки и наполненном трубками и клапанами. В одной из его перегородок была прорезана застекленная дверь, окруженная стрелочными индикаторами и автоклавами. Люк вел в резервуар. Ржавчина без ложной скромности атаковала здесь потолки – влажность каплями стекала вниз, в типичном для Корабля соседстве крайней изощренности с неухоженностью.
– Вы уверены, что Отон не в курсе нашего плана? – спросил Аттик.
Рутилий искоса взглянул на него, и, хотя кожа его была синтетической, лицо на миг показалось усталым. А может, усталыми были глаза.
– Он хозяин на борту, всесведущий и всемогущий. Но вы же знаете Отона. Его правая рука не ведает, что делает левая. Мы и есть левая рука…
– А может, и правая, – ответил Аттик с улыбкой, на которую его собрат не отозвался.
– Помните, что вы никоим образом не должны мешать переговорам. Никто не должен заметить ваше присутствие или присутствие ваших деймонов, а вот они должны все подмечать, все слышать…
– И поддерживать с вами контакт. Я знаю все об этом плане, мы составляли его вместе.
– Я опасаюсь предательства, Аттик, со стороны наших бывших союзников. Отон видит в этом новую возможность. Я бы предпочел, чтобы он заговорил о вероятном заговоре. Отон рвется вперед без всякой осторожности, будто его душа по-прежнему остается в «Транзитории». Первый каприз наших врагов – и он погибнет.
– Он рассчитывает на то, что они ничего не знают. И к счастью, ответственный за безопасность до сих пор не разучился шпионить под дверями и подслушивать разговоры собственного хозяина. Я-то думал, время смягчило вас, мой дорогой друг, но ваша подозрительность не уменьшилась ни на йоту. Ну, будет, я верну вам Отона целым.
– Удачи, друг, – серьезно ответил Рутилий.
Он легко коснулся плеча собрата. В последний раз они расставались несколько веков назад, а сейчас не могли с уверенностью сказать, что встретятся вновь.
Деймоны выстроились гуськом. Аттик встал последним. Рутилий подошел к красному клапану, совсем крошечному в его массивных руках, и нажал. Люк открылся, и первый автомат, изогнувшись, протиснулся в него своей долговязой фигурой. Люк наполнился солоноватой водой, в которой это создание плыло, отдаляясь, пока цикл не подошел к концу. Операция повторялась, пока Рутилий не остался в доке один.
Он замер в неподвижности с закрытыми глазами, слегка наморщив лоб от беспокойства. Нелегко предсказать, что произойдет в следующие сутки, но именно они станут решающими. «Транзитория» заплатила за победу высокую цену. Против организованной оппозиции ей не выстоять. Людопсы, из которых получилось опасное – и до сей поры секретное – оружие, укрылись на своем острове. Они не станут защищать Отона ценой жизни. Оставались Аттик и Рутилий со своими нечестными приемами. Рутилий скривился. Опасаться всех и вся, предвидеть худшее и готовиться к нему – в этом ему не было равных. А старинных союзников Отона он боялся как чумы. Однако паранойя не означает, что против вас не готовят настоящего заговора. Непринужденным жестом он положил руку на рычаг красного цвета, окруженный предостерегающими знаками. Несмотря на примитивный вид, тот среагировал на особый отпечаток руки Рутилия и подчинился его воле. И деймон поднял заслонку, отправляя в космос все содержимое резервуара. Другим мысленным движением он тут же отправил лаконичное послание: «От Рутилия, слуги Отона, Порту автоматов Урбса. Сообщаю об утечке (H 2 O плюс небольшое количество органических элементов), произошедшей из-за незначительной аварии (осложнения после недавней стычки с варварами). Риска химической, биологической или радиологической природы не несет. Прием». 
Ноэм, отвечающий за Порт, доложил о сообщении и обозначил, что не собирается ничего предпринимать по этому поводу, если только ситуация не изменится.
В окружающей Корабль ледяной темноте несколько миллионов литров воды хлынули, как из гейзера, под воздействием разницы в давлении. Вода, в которой плавали всякого рода обломки, тут же затвердела. Никто не заметил силуэты автоматов, которые тихо неслись в пустоте, пока не достигли одной из стен огромного ангара.

* * *

На острове вибрация при посадке прошла по миниатюрному морю и подняла недолгие волны – не землетрясение, скорее легкая дрожь. Впрочем, достаточно ощутимая.
Эврибиад в набедренной повязке, со склеившейся от пота шерстью, тут же прекратил свою работу на пляже и поспешил к деревне.
Фотиду окружала делегация, пришедшая, видимо, с одного из ближних хуторов. С тех пор, как «Транзитория» поспешно отправилась в космос, на острове жило всего около десяти тысяч людопсов. Некоторые до сих пор не поняли произошедшего. Все они были из высших слоев общества и научены служить Отону. Господь взял с собой лучших, многие из них родились в лабораториях Аттика, а потом были внедрены в население, чтобы повысить интеллектуальный уровень расы. Конечно, то не их вина, но кибернета это беспокоило.
Вдобавок он подозревал, что и его супруга, Фотида, сама из таких. У них не было времени увидеться за то короткое время, которое прошло с момента отлета с Кси Боотис и их встречи – по меньшей мере напряженной. А теперь… Фотида взяла на себя обязанности дяди, полемарха Фемистокла, и всего за несколько часов заручилась поддержкой Лаоса. Эта роль ей подходила, и Эврибиад был счастлив отойти в сторону.
Он подождал, пока Фотида закончит разговор, который она вела с маленькой группой под сенью фигового дерева, растущего у ее двери, и попрощается с собеседниками собачьим эквивалентом теплой улыбки. Кибернету нравилось это ее выражение; нравилось видеть, как брыли Фотиды поджимаются, обнажая нежно-розовые губы. Она заметила его присутствие и решила этого не показывать, но ее уши нервно подергивались – наверняка бессознательно.
– Пройдитесь со мной, – попросила она, когда он с ней поравнялся.
Они вышли из деревни спокойным шагом. Фотида посмотрела через плечо, желая убедиться, что их никто не слушает.
– Я их убедила, что это обычное движение Корабля. Они уже вообразили себе невесть что – мол, Отон решил потопить остров в море. Я и сама испугалась. Что произошло?
– Не уверен, но, скорее всего, посадка.
– Посадка? В каком порту «Транзитория» могла бы… сесть?
– Понятия не имею. На родине богов, где мы – лишь насекомые. Что-нибудь слышно от Плавтины?
– Нет, ничего. Но я думаю, она выскажется в нашу пользу. Я в нее верю.
– Не хочу с вами спорить, Фотида, но недостаточно только надеяться на Плавтину. Я хотел бы еще раз обсудить мобилизацию.
Фотида сощурила глаза и не удержалась от раздраженной гримасы. У них уже была бурная дискуссия на эту тему, сразу после поспешного ухода Плавтины.
– Я не желаю возвращаться к подобным обычаям.
– История, – ответил кибернет ровным голосом и с уверенностью, которой на деле не ощущал, – для нас не останавливается. Мне нужно многочисленное и дисциплинированное войско, чтобы обеспечить нам выживание.
Людопсица взглянула на него с подозрением. В конце концов, он был представителем военной власти. Тем не менее она позволила ему продолжить.
– Это Отон воюет, а не мы.
– У Отона отсутствует всякое понимание опасности. Он даже не живое существо.
Фотида подумала минуту, затем пожала плечами.
– Ладно, возьмите молодежь в ваше войско. Однако, какое почтение со стороны моего гордого супруга… Я думала, вы сами все решите.
– Я все еще ваш супруг спустя столько времени?
Она снова поколебалась.
– А вы этого не желаете, Эврибиад?
– Конечно, желаю, – ответил он, даже не успев подумать.
Лицо Фотиды омрачилось.
– Непростое время вы выбрали для счастливой встречи, мой своенравный друг.
Они прошагали еще немного, пока не достигли тенистого местечка вдалеке от деревни, и уселись в тишине. Эврибиад не осмеливался притронуться к ней, хотя и умирал от желания это сделать. Он чувствовал, что превратился в кого-то совершенно беспомощного.
– Вы отдаете себе отчет, – сказала она в конце концов, – что у нас не будет детей?
Он широко распахнул глаза от удивления. Эта мысль не приходила ему в голову. Фотида ответила ему отчаянным взглядом.
– Я не желаю, чтобы мое потомство подвергалось вырождению. Или чтобы оно навсегда стало заложником шантажа Отона.
– Есть ли у нас выбор?
– Я не знаю.
В ее голосе прозвучала безнадежность, непривычная для молодой и своевольной Фотиды, самой блестящей людопсицы своего времени и своей расы.
– Когда мы умрем, – продолжила она, – никто не проследит за тем, чтобы наши души ушли, как должно. Никто не построит для нас алтарь у своего очага. Мы уйдем, и нас проглотит бездна.
Он заметил, что по лицу Фотиды текут слезы. Взволнованный, с комком в горле от грусти не столько за себя, сколько за нее, он протянул лапу, чтобы вытереть их. Она резко перехватила ее, останавливая его порыв.
– Позже. Приходите ко мне ночью, как вам следовало сделать несколько дней назад.

* * *

Пребывание в живых несло в себе мало преимуществ, но достаточно недостатков. Первое место среди этих недостатков занимало ощущение при пробуждении – как будто ее пожевал и выплюнул какой-то великан. Голод и жажда, впрочем, не отставали. Как и необходимость облегчаться много раз за день. Плавтина со злостью откинула ногой слишком теплые пропотевшие покрывала и выскользнула наружу, не позаботившись включить в кубикуле свет. Толчок при посадке вырвал ее из неприятной влажной дремы, то и дело прерывавшейся из-за приступов паники, – она не раз лежала, глядя в потолок, широко открыв глаза в темноте.
На пороге триклиния она замерла. Тут кто-то был – чья-то тень сидела на кровати, стоявшей дальше всех от двери. Одним движением она зажгла свет и увидела Фемистокла – ему явно было неловко. Она вздохнула с облегчением и одарила старого людопса своим самым кислым взглядом.
– Простите, что напугал вас, дама Плавтина, – проблеял старик. – Я… Аттик приказал мне дождаться, когда вы проснетесь, чтобы вас предупредить. Я должен был…
– Оставьте, – ответила Плавтина заспанным голосом. – Что случилось?
– Мы прибыли в Урбс, и Аттик…
– Я должна сопровождать Отона.
– Через полчаса.
Она потянулась и удивленно оглядела столовую. Занавески на панорамном окне были задернуты, старомодная мебель в полумраке, но Плавтине не хотелось лицезреть гигантский тоннель, на который выходили ее окна. Она пожала плечами и включила еще одну лампу.
– Не хотите что-нибудь выпить? – спросил у нее Фемистокл.
– С большим удовольствием, – ответила она, – если вы знаете, как работает эта машина.
Она показала на предмет в форме цилиндра с тонким носиком, рядом с которым стояло несколько чашек и множество цветных коробок. К большому удивлению Плавтины, Фемистокл, не раздумывая, склонился и нажал на кнопку сзади аппарата. Минуту спустя облако пара вырвалось из цилиндра – знак, что пора готовить напиток. Плавтина ворчливо поблагодарила Фемистокла, добавила ложку меда и выпила несколько глотков липового чая, прежде чем в голове достаточно прояснилось.
– Я смотрю, вы ступаете на бархатных лапках.
Она исподтишка взглянула на верхние лапы людопса – несмотря на возраст, они у него были весьма мускулистые, с впечатляющими когтями, – и сама себе показалась дурочкой.
– Они захотели, чтобы пошел я, – ответил он ровным голосом, – потому что мы знаем друг друга. И в связи с этим я хотел бы поблагодарить вас за то, что вы сделали для моего народа.
– Вы говорите о проблемах, которые едва не стоили вам жизни?
Полемарх благодушно отмахнулся от ее замечания и ответил:
– Я заслуживал смерти. Мне только было жаль умереть от руки человека, которым я дорожил, и вдобавок – супруга моей племянницы.
– Чего мы заслуживаем или не заслуживаем, зависит от точки зрения.
Она не хотела, чтобы у него сложилось впечатление, будто она избегает спора. И все же именно так оно и было. Ей не хотелось углубляться в измученную совесть старика. Она не думала, что сможет рассуждать ex cathedra  об этой непростой истории. Она вспомнила о том, о чем чуть раньше попросила ее Фотида.
– Ваша племянница думает о вас и просила передать, что она вас любит.
Он смешался, дернул ушами.
– Если она передала вам такое послание, значит, считает вас подругой. Что случилось на священном острове? Никто мне ничего не рассказывает.
– Перед тем, как я уплыла с острова, – ответила Плавтина, – Фотида и Эврибиад решили запечатать входы в отсек.
– Я опасался подобного сумасбродства.
– Не судите их слишком скоро. Так они пытаются выиграть достаточно времени, чтобы разработать стратегию. В конце концов Фотида пойдет на переговоры.
– Переговоры?
– Да. Она согласится поддержать Отона только на определенных условиях…
– Она собирается торговаться  с Отоном? – удивился, почти вознегодовал Фемистокл. Он выглядел шокированным. – Жизнь всей нашей расы в руках Отона, и вы думаете, что он… пойдет на уступки?
Эти слова разозлили Плавтину. Неужели старик так ничего не понял? Она сухо отрезала:
– Вам не хватает проницательности, полемарх. События ускоряются. Вы оставили позади свою планетку и ее малозначительные проблемы. Здесь Отону понадобятся все его союзники – и очень быстро. Ему придется идти на компромисс.
– Не будьте в этом так уверены.
– Отон – не бог.
– Верьте в это, если вам угодно, – категоричным тоном заключил Фемистокл. – Он открыт к общению и обходителен со своими созданиями. Но все равно бесконечно превосходит нас.
– Вы не испытываете возмущения, даже отвращения при мысли, что вашу расу создали, обтесали, обработали, и все, что составляет вашу культуру, было создано искусственно, что…
– Думайте, что хотите, – ответил он, – однако не совершайте ошибку, недооценивая нашу культуру. Что вы о ней знаете, когда провели с нами едва ли день?
– Да ведь ваш язык, ремесло, оружие… Вы же видели музей, который Аттик нам показал.
– Не сводите к этому нашу цивилизацию. Мы совсем другое. Человеческий язык, тот, которому ваши соплеменники нас научили, был временным решением. У нас никогда не появится собственный язык, поскольку воображение не позволяет нам создавать подобное. Но если бы вы копнули глубже, то увидели бы, что мы другие, наши цели отличаются от ваших – и от человеческих. Я все это изучал. Делал это в тайне. Аттик не одобрял мои исследования, хоть и не запрещал.
Глаза у него горели. Он продолжил увлеченно:
– Вот смотрите, например: когда мы хороним наших мертвых, по традиции укладываем их на похоронную лодку – что-то вроде плоскодонки – и препоручаем волнам. И в руки умершему кладем крошечную копию корабля – чтобы его душа смогла достичь Островов Блаженных. Я долго искал, откуда взялась эта традиция. Ее придумали обитатели Кси Боотис, это полностью их идея. Я считаю, что это правильно и красиво.
Плавтина вспомнила о куске дерева, который строгал Эврибиад, пока она говорила с Фотидой, и на сердце у нее потеплело.
– Я не презираю вашу расу и помню, как меня растрогал прием, который вы мне оказали. Но положение, в котором оказался ваш народ, несправедливо.
Он вздохнул.
– Справедливость иногда отходит на второй план перед необходимостью выживания. Мы оказались втянуты в войну между космическими силами, масштаба которых нам не постичь. Отон – владыка, от которого зависит сохранение нашего рода.
– Я не знаю, – рассеянно ответила Плавтина. – Не думаю, что Аттик вам лгал, но и вы, в свою очередь, не представляете, до каких тонкостей дошла человеческая наука перед самой Гекатомбой. Должен быть какой-то выход.
– Вы его видите?
– Сейчас, когда я только проснулась, нет, но я буду искать. Клянусь вам моей жизнью.
Она подумала секунду, попыталась вспомнить что-нибудь из своего прошлого, что могло иметь отношение к данному вопросу биологии и генетики. Это был ее конек. Проблема серьезная, но она найдет решение.
– Мы еще поговорим об этом, – заявил Фемистокл и успокаивающе махнул лапой, показывая, что разговор закончен.
– Пойду соберусь.
Он не ответил, глядя в пустоту. Теперь и у него был задумчивый вид.

* * *

Фемистокл проводил Плавтину до широкого портика, размещенного в передней части «Транзитории», и повернул назад, пожелав ей удачи. Она вспомнила, что существование людопсов должно храниться в тайне.
Оставшись одна, она миновала тамбур и оказалась в коридоре цилиндрической формы, по которому ее провезла транспортная лента. Ленту явно создавали для гигантов – Плавтине пришлось поднять руку, чтобы ухватиться за движущийся поручень. Она не ведала ни о чем, что ждало ее в этой вселенной богов, но знала, что оставляет позади.
Ее дружба с Фотидой и Эврибиадом, пусть и недавняя, наверняка ее защитила. Благодаря ей Плавтине удалось подняться на уровень равноправной собеседницы Отона. Теперь, за границами «Транзитории», этот расклад менялся. Как отныне будет вести себя Отон? Чего он ждет от нее? Он настоял, чтобы она последовала за ним в Урбс, будучи одновременно и свидетельством, и свидетелем его славной военной победы. В остальном же он оставил между ними недосказанность – как подозревала Плавтина, скорее из-за собственной неуверенности, чем из желания что-то скрыть. У нее не было плана, не было опыта общения со скопищем автоматов, в которое превратился Лаций, и которое, как она подозревала, уже не имело общей цели. Контекст, думала она, который сам по себе объясняет, почему ее мучает тревога, и сон нейдет.
Но если хорошо подумать – и себе не лгать, – то причина ее бессонницы не в этой ситуации. Плавтина полагала, что ее источник – та тревожащая серия кошмаров. Всякий раз, ложась, она боялась, что они вернутся. Она не могла контролировать ни их появление, ни содержание. А ведь автоматы не видят снов. Никакое стадо не населяет locus aemonus их ночных мыслей, и никакая вина не терзает их совесть.
Она горько улыбнулась этой мысли. Видеть во сне Гекатомбу – допустим. Катастрофа была смертельной раной. Но ее сны не сводились к биологическому переживанию и пережевыванию. Старуха Ския и ее создательница Ойке связывали сны с ее миссией. Тогда ей это показалось абсурдным, но теперь…
Не сны, поняла она, но серийная реминисценция, бесконечно отраженная в ее собственной машинной автобиографии, постепенное разоблачение смысла, укрытого в прошлом Плавтины-автомата. И этого опыта Плавтина не желала – она его боялась.
И все же какую-то часть ее снедало желание знать. Не в угоду интеллектуальному любопытству, а из-за невыносимой мысли, что справедливость была попрана, преступление осталось безнаказанным, и, следовательно, из-за инстинктивной необходимости действовать, все исправить. Ей хотелось хватать всех подряд за грудки и кричать: «Убийство! Убийство!».
Сама не заметив как, она дошла до края входного тоннеля и запнулась, сходя с движущегося тротуара. Бесплотный голос спросил у нее, все ли в порядке, а потом указал, что до дальнейших распоряжений ей разрешается присутствовать в Урбсе, хотя с юридической точки зрения ее статус представляет проблему. Она улыбнулась этому слегка устаревшему крючкотворству, удержалась от соблазна коснуться его разумом – такую карту лучше придержать в рукаве – и попросила указать ей путь.
Так она и добралась, миновав чересчур широкий холл, до круглой платформы. Другой ее край был еле виден, а стены поднимались в бесконечность, теряясь в красноватом свете. Невдалеке ее ждала группа Интеллектов – и среди них Отон, верный себе: каменный гигант, наделенный мощным телом и волевым лицом с едва намеченными чертами, выточенный из самого чистого мрамора, какой можно вообразить, одушевленный с помощью некоего древнего колдовства. Вокруг него стояли не менее странные создания и молча смотрели на Плавтину. Автоматы – она сразу это почувствовала. Хотя в древние времена подобных им она не видела. Выглядели они наполовину как люди, наполовину как боги: дивно красивые и одетые по античной моде, очень высокие – почти как Отон, – и худые, даже слишком для обычных мужчин и женщин. Точеные черты лица, торжественные позы, пышные платья обескураживающей красоты и ярких цветов, украшенные тонкой вышивкой с тысячью геометрических мотивов. Наконец, их взгляды: холодные, враждебные, почти гневные, хотя она совсем их не знала… Из-за всего этого у Плавтины создалось впечатление, будто она – смертная, окруженная Олимпийцами, существами отстраненного достоинства и сверхъестественной красоты, полными отвратительных страстей, подозрительными, капризными, изменчивыми и расчетливыми. Не тот холодный рациональный народ, из которого она вышла, – нет; тех Гекатомба унесла так же верно, как обратила в пепел человеческий род. Их взгляды светились резким нездоровым светом: они разглядывали ее с ужасом, смешанным с презрением, будто аномалию, чудовищного изуродованного зверя, которого следовало бы прикончить из милосердия.
Она сдержалась, чтобы не развернуться и не убежать, поприветствовала их, просто склонив голову, – слегка деревянно. Произнести хотя бы слово оказалось выше ее сил, поэтому она ограничилась тем, что разглядывала их одного за другим, ожидая, пока они соизволят представиться. Ничего подобного не произошло; после минутной неловкости одна из женщин повернулась к Отону.
– Так это все, что от нее осталось?
Отон собрался было ответить, но повернулся к Плавтине, которая отступила на шаг. Этот голос! Она не могла забыть его слегка металлическую тональность и то, как резко он чеканил, почти рубил слова, словно само общение требовало усилий – словно оно было излишеством по отношению к тишине.
– Флавия?
Она завороженно смотрела на нее. Флавия: больше, чем подруга. Даже больше, чем сестра. Теперь Плавтина узнавала и ее черты, преображенные, похорошевшие до абсурда: ее тонкое сухое лицо, отмеченное слегка высокомерной скованностью, на котором в далеком прошлом читалось стремление к самой строгой логике. Конечно же, Плавтина ее не узнала. У нее в памяти осталась внешность автомата, восковая кожа и механические жесты, а не это гибкое, стройное тело, поэзию форм которого подчеркивала густая темная шевелюра. Плавтина ощутила укол досады, и женщина это поняла. Угловатое лицо ее бывшей наперсницы с большеватым ртом расплылось в улыбке. Возможно, с налетом меланхолии.
– Я счастлива, что что-то осталось от моей подруги. Но мне сложно себе представить ваш способ существования.
Импульсивным жестом она протянула руку к Плавтине и положила ей на плечо. Потом поднесла руку к ее лицу, легко приласкала его. На контрасте с ее собственной кожа автомата казалась холодной, слишком гладкой и лишенной недостатков, отмечающих живое, чувствительное и уязвимое тело, беспрестанно меняющееся из-за невидимой работы миллионов клеток. Плавтина подумала о собственных руках, на которых начинали проявляться легкие мозоли. Ее захлестнуло тревожное одиночество. Богиня резко развернулась к Отону.
– Двор захочет определиться относительно природы этого существа.
– Этот вопрос, – возразил он, – не должен становиться нашим приоритетом.
– И все же, – вмешался другой автомат, – эта проблема не должна мешать нашим планам.
Он был так же высок, как Флавия и Отон, его красота – еще более чрезмерной, волосы – такие светлые, что затмили бы шевелюру самого Гелиоса. Он стоял рядом с другим существом, казавшимся его точной копией в женском обличье.
– Познакомьтесь, это Альбин и Альбиана, мои союзники, – сказал ей Отон.
Они не удостоили ее ответом. Отон продолжил, широко улыбаясь:
– Они беспокоятся, как бы ваше присутствие не повредило нашему плану. Вот только, – добавил он после театральной паузы, – плана-то нет.
– План есть, – ответила Альбиана. – И если ваша привязанность к этому созданию будет стоить вам возможного альянса с Винием…
– Винием? – переспросила Плавтина.
– Да, – ответил проконсул. – Он здесь один из вершителей судеб.
Ничего удивительного. Плавтина снова подумала о своих первых снах. В каждом из них ее создателю отводилось важное место. Она помнила об их глубинных разногласиях.
– Он желает, – продолжил Отон, – прибрать вас к рукам. После нескольких веков открытого конфликта, возможно, надеется взять реванш над последним воплощением Плавтины.
Проконсул пожал плечами. Ее судьба значила мало.
Без предупреждения вся группа взмыла в воздух. Платформа поднималась бесшумно, долгим движением скользила вверх без видимого трения. Было трудно понять, с какой быстротой, – но из-за короткого ускорения вначале Плавтину затошнило. Она закрыла глаза, обеспокоенная отсутствием опоры.
А потом они вылетели из тоннеля. Земля приблизилась к ним слишком быстро, чтобы Плавтина могла различить детали, и тут же оказалась далеко внизу. Их удивительное транспортное средство продолжало бег, поднимаясь все выше, без ощутимого движения и без ветра. А потом скорость стабилизировалась, они изменили направление и оказались перед самым нереальным, самым невозможным пейзажем, который Плавтине когда-либо довелось видеть.
Перпендикулярно к ним, во всех направлениях и насколько хватало глаз, раскинулся город. Весь пейзаж простирался на внутренней поверхности цилиндра – так, что макушки гипотетических обитателей этой странной местности, перевернутой вверх дном, где бы они ни жили, были направлены к центру – и, следовательно, к линейному маршруту, по которому они теперь летели. Свет источали миллионы сияющих искорок городского освещения, поскольку солнца здесь не было: Плавтина рассматривала странную карту неба, наложенную на план гигантского города, сложенного из зданий, скоростных трасс, инфраструктур, индустриальных зон, – все это мельком и во тьме. Пол должен был находиться километрах в пятидесяти, и Плавтина задалась вопросом, каково это – падать без опоры в этой абсурдной геометрии. От страха у нее еще сильнее закрутило в животе, и она сделала несколько шагов назад.
Флавия легко улыбнулась ей – улыбка была видна даже в полумраке:
– Ничего не бойтесь. Модификаторы силы тяжести не дадут нам упасть.
Плавтина почувствовала, что бледнеет, и Отон, который тоже это заметил, сочувственно протянул ей руку.
– Это, – прошептал он ей на ухо, – внутренняя часть Урбса. Мы называем ее «Перевернутый город». Здесь живет народ слуг, которые трудятся ради нашего величия.
– А почему такая странная структура?
– Цилиндрическая форма самая подходящая. Урбс – космическая станция, а межзвездная среда враждебна даже к автоматам.
– Но он такой огромный! Сколько миллионов созданий могут жить в таком месте?
– Никто не знает. Вы должны понять, что такое Урбс. На протяжении четырех тысячелетий Интеллекты погибали – кого уничтожали варвары, кто погружался в безумие, – но у их слуг, несущих их мемотип, нет причины исчезать. В некоторых случаях они продолжают размножаться и занимают все большее пространство, так что мы не знаем, сколько их. Некоторых создатели отпустили на волю, и они по-прежнему ведут себя рационально. Продолжают служить, как и должны. Они чинят эту структуру и поддерживают ее в порядке, работают на заводах и помогают Кораблям, которые об этом просят. Но другие… Никто не знает, что они замышляют, и подчиняются ли еще хоть какой-то логике. Они представляют собой неприметную толпу с занятиями, которые нам известны лишь наполовину, и сами себя называют плебеями.
– Так они не участвуют в решениях?
– Концепт с вами, конечно, нет! Они – осадок нашего общества.
– Они ниже тех, кем мы были, когда покинули изначальную систему?
Он посмотрел на нее неодобрительно, потом вдруг выражение его лица смягчилось. Он поднял голову, обращаясь к своим сторонникам, которые не упустили ни слова из их диалога:
– Кое в чем наша дорогая Плавтина осталась неизменной. К сожалению, речь о ее любви к черни…
Они хором рассмеялись, и Плавтина не поняла почему. Ее неловкий вид только усилил общее веселье.
Она повернулась к ним спиной и сосредоточилась на окружающем ее невозможном пейзаже. Расстояние стирало детали, так что виден оставался лишь непрерывный городской ландшафт, где выделялись только большие массивы. Однако таким образом была лучше видна – как на макете – общая структура города. Один за другим – хотя в реальности их разделяли многие километры – огромные дворцы с кристаллическими куполами, окруженные умело обустроенными парками, граничили с районами более утилитарного толка и промышленными зонами, из гигантских труб которых вырывались облака пара, тут же расходящиеся замысловатыми вихрями. Время от времени появлялись и большие облезлые районы, блеклые темно-серые руины. Тут заканчивалось сияющее изобилие; только иногда дороги или гигантские трубопроводы пронизывали кварталы мощными и беспощадными линиями света.
По мере того, как они поднимались, архитектура становилась более упорядоченной. Городскую магму сменила более традиционная римская застройка – широкие дороги, пересекавшиеся под прямым углом. Появились другие платформы, схожие с той, на которой они летели, и несущиеся во всех направлениях, и другие аппараты, которые трудно было разглядеть на таком расстоянии: огромные птицы из сияющего металла, шаттлы самых разных форм, специально сконструированные автоматы, все же сохраняющие антропоморфные черты и перемещающиеся тесными группками. Целый народ богов, освобожденных от естественных законов силы тяжести; народ, который обосновался в вычурной экосистеме, сияющей в скупом свете Перевернутого города.
Они стремительно приближались к нижней стенке цилиндра. По ее поверхности тоже стлался странный город, пересекаемый широкими бульварами. Но сильный, почти ослепляющий свет Альфы Центавра проникал снизу – вернее, снизу с точки зрения обитателей этого перевернутого места, тогда как у Плавтины свет лился над головой. В придачу к улицам прорези в стене образовывали систему каналов и на этом расстоянии казались узкими бойницами. Постепенно они росли, становились реками огня, алыми, как кровь, пока наконец Плавтина не поняла их подлинные размеры: в них могли пройти сто человек в ряд. Движение становилось все плотнее. Они замедлили ход, и скоро уже летели над крышами, покрытыми красивой красной черепицей и золотыми куполами.
Плавтина глядела, разинув рот, на эту пышную архитектуру, беспорядочную смесь стилей и влияний. Достаточно окинуть взглядом одну улицу, чтобы пересечь несколько веков человеческой истории. Сверкающие шпили возвышались над каменными зданиями со строгими фасадами, фронтисписами из мрамора, розовеющего в сумеречном свете. Плавтина залюбовалась пантеоном с треугольной крышей и красивыми колоннами – в сто раз выше оригинала. Она прищурилась, но не смогла прочитать надпись – для нее она была перевернутой.
А потом они резко устремились вниз, к стенке цилиндра, и у Плавтины перехватило дыхание. Отовсюду поднимались приветственные крики. На улицы, к которым они подлетали вниз головой, высыпала густая толпа. Их платформа резко перевернулась – так, что Плавтина даже не успела испугаться, – и перешла в бреющий полет в трех-четырех метрах над землей, лавируя между памятниками и хрупкими статуями. Отон высунулся наружу, не боясь упасть, несмотря на отсутствие ограждения, и принялся неистово размахивать руками. Перед ним были тысячи – нет, сотни тысяч. Улицы, казалось, так переполнены, что стоит сделать шаг – и людской поток тебя унесет. Отон воскликнул:
– Помедленнее! Давайте поприветствуем Урбс!
Видя, что он приближается, создания, столпившиеся на его пути, хором закричали, скандируя имя проконсула. Да и другие имена: Caesar, Imperator… и порой даже Rex – вылетали из тысячи ртов. И что за странный народ! Некоторые – их было больше всего – походили на людей или, по меньшей мере, на те карикатуры людей, которые представляли собой деймоны  Отона – высокие, тонкие и бледные создания с длинными изящными руками и овальными головами. Но хотя создания такой формы встречались часто, они не составляли большинства. Повсюду у себя под ногами Плавтина замечала в разной степени бредовых существ; одни были крошечные, другие – гигантские, насекомые с десятками ног; у кого-то имелся бюст, руки и голова, другие же представляли собой одно туловище, трубу, цилиндр или сферу; одни парили над землей, другие держались на ногах, лапах, отростках, колесах или тентаклях. Незначительное меньшинство даже казалось биологическим: между их металлических пластин виднелись полоски кожи разных цветов. Но она не увидела ни одного живого существа. Это необычайное зрелище вызвало у нее двойственную реакцию, смесь любопытства и отвращения.
Что до Отона, он ликовал. Его почитали – не боязливо, как людопсы, но пламенно, лихорадочно. Для него все они складывались в единый организм, движимый слепыми страстями почти религиозной природы и без всякого сомнения нездоровыми. Искусственный облик Города только усиливал дискомфорт Плавтины. Ведь, сказала она про себя, заметив расчетливые взгляды близнецов Альбина и Альбианы, удивительный триумф был подготовлен заранее. Эти двое держались позади, чтобы не попасть под малейший луч славы Отона. Значит, думала она, в лучшем случае они используют его как своего знаменосца. Или же просто усыпляют его бдительность, чтобы позже втолкнуть в ловушку.
Это зрелище, думала Плавтина, это сумасшествие – все это не имело ничего общего с прежней расой автоматов. Интересно, что ее создательница думала об Урбсе? Плавтину охватила неизъяснимая грусть. Она чувствовала себя одинокой, отрезанной от всего посреди всеобщего единения, не приспособленной к этой вселенной. И пока герой дня высоко воздевал руки ладонями вперед, а бесчисленные уста скандировали его имя, Плавтина проронила несколько молчаливых слезинок, которые тут же украдкой стерла.
В конце концов Отон повернулся к своим сторонникам и дал им знак, что собрание заканчивается. Теперь, успокоившись, он спешил пересечь стену, на которой держался Перевернутый город, и лицом к лицу встретиться с подлинной властью по другую ее сторону – там, где дневной свет постоянно лился на декорации, в которых эта власть царила. В последний раз крутнувшись вокруг себя, платформа развернулась и влетела в одно из отверстий в полу. Солнце ослепило Плавтину, и, когда она вновь открыла глаза, они уже парили над Форумом.
Это место было, как объяснил ей Отон, самым центром Урбса. Прямоугольное пространство впечатляющих размеров, достойное эпантропической империи, включавшей в себя столько звезд. Резкий алый свет Альфы Центавра падал на центральную бронзовую колонну, единственную здесь и необычайно высокую – около километра. На ней в деталях повествовалось о жестоких злоключениях Интеллектов, когда после Гекатомбы они, потеряв голову, устремились в космос, где нашли лишь холод и смерть. Целые сонмы персонажей выстраивались в длинный барельеф – удивительное разнообразие автоматов, построенных в одну восходящую линию. На определенном уровне металл становился гладким, ожидая героических деяний, которые позволят начертать продолжение истории.
У подножия монумента тоже теснилась толпа, как и с другой стороны. Тут было гораздо больше существ почти человеческого вида – Интеллектов, догадалась Плавтина, рассеянных в общей массе, часто в окружении родственников, слуг и стражей.
Вокруг, со всех сторон площади, возвышалась классическая архитектура храмов и Сената с безукоризненными, идеальными, но настолько многочисленными колоннами, что глаз терялся, увлеченный бесконечно умноженными декорациями, золотыми прожилками на мраморе, огромными куполами из хрусталя и оникса, темной зеленью садов – подвесных или заключенных в камень, – черным деревом ступеней и парапетов, золочеными надписями на мраморных аркадах и дерзко вздымающимися башнями, которые сотнями бросали вызов небу.
Ecce Urbs. Обезумевший Рим, испорченный влиянием эллинистического Востока, облагороженный вертикальными линиями городов Лация, тянувшегося к вершине своей славы.
Ее страх усилился, как только она спустилась с платформы, шагая под длинными ногами сторонников Отона, и не нашла в себе сил сделать еще хотя бы шаг. Из-за ее пропорций Плавтина выглядела ребенком среди взрослых. Отон, который был слишком далеко, чтобы прийти ей на помощь, волевым шагом прорезал толпу. Идущая прямо за ней Флавия положила твердую руку ей на спину и подтолкнула.
Храмы, стоявшие по краям площади, поражали как красотой, так и размерами. Сразу по правую и по левую сторону от здания, отделенные от него узкими улочками, выходящими на видимые в перспективе маленькие мощеные площади – Curia  и Regia  с великолепными фасадами, покрытыми sgraffites. Первая была символом политической власти, вторая – прибежищем авгуров, умеющих предсказывать среди прочего и далекое будущее. Чуть дальше – множество базилик, посвященных Человеку в его разных воплощениях и соревнующихся друг с другом в роскоши и утонченности. Наконец, по другую сторону Форума – Tabularium , темное функциональное здание, где хранились древние архивы Человечества.
Из-за этого архитектурного нагромождения Плавтина не сразу увидела место, куда они направлялись, – огромный восьмиугольный дворец, растянувшийся на всю ширину площади, украшенный переливающимся куполом в окружении сотни тонких игл. И все же по мере того, как они к нему приближались, дворец подавлял их своими размерами и роскошью отделки. Каждая стенная панель была украшена медальоном – каменным кругом, обрамляющим лик одного из славных героев истории Интеллектов. Гигантские ступени – Плавтина нашла, что по ним чрезвычайно трудно взбираться, – такие широкие, что целое войско в ряд могло бы подняться на широкую эспланаду, на которой громоздился дворец, возвышаясь над окрестностями, – вели к дверям, сделанным для гигантов, – трем большим каменным аркадам, раскрашенным в пастельные цвета. Треугольный фронтон в греческом стиле придавал всей картине торжественный вид. Стражники – мощные металлические пауки – подняли оружие, увидев Отона. И Плавтина, как мышка, юркнула за ним вслед.

* * *

Cидя на ступеньках базилики, Аттик издали смотрел, как Отон входит во дворец. Пока никто еще не знает, что сознание Отона оставило «Транзиторию». И никто не осмелится атаковать Корабль в ангаре Урбса. Небольшая утечка антиматерии – и с этим помпезным местом будет покончено. Но откуда тогда эта тревога и охватившая его лихорадка?
Страх Аттика рождался из накопившихся ощущений, которыми по отдельности можно было бы пренебречь, но все в совокупности они отзывались многочисленными звоночками в его привыкшем к интригам сознании. Он почувствовал неладное, едва ступил на землю Урбса – по тому, как спешно, украдкой передвигались главные Интеллекты города и их слуги-ноэмы. Все готовились к драме, к катастрофе. Все с ней смирились. Сегодня прольется немало искусственной крови, сегодня столица Лация узрит разгул насилия.
И все же на преддверие гражданской войны было непохоже. Аттик вспоминал неспокойные времена в прошлом, трагическую борьбу за место преемника Нерона, когда принцепсы Урбса забыли обо всех соглашениях и очертя голову ринулись в короткую и кровавую братоубийственную битву. Тогда каждому пришлось выбрать свою сторону. Некоторым – поначалу они были в меньшинстве – претило сумасшествие и произвол тирана, да и Отон присоединился лишь после долгих колебаний. Все же в те времена выбор фракции был делом существенным, и только идиот этого бы не понял.
Теперь же – никаких знамен, никаких партий, никакой демаркационной линии, разделяющей Форум. Гальбе и его прихвостням обходными путями удалось добиться того, чего Нерон не смог получить силой. Оставалось узнать, как именно. С помощью запугивания? В это Аттику не верилось. Каждый Корабль был полностью автономен. Нет… власть удерживала общество автоматов, сделав им предложение, от которого никто не смог отказаться. Каждый вел себя тихо и послушно, ожидая награды, – и существовала всего одна награда, которая Аттику казалась достаточной.
Он различал вдалеке аркады кирпичного цвета – широкую галерею, где собирался Двор, и которая вела в тронный зал. Его хозяин будет медленно шагать по ней, заговаривая с каждым, и встречать его выйдет наверняка какой-нибудь приближенный Гальбы. Потом ему придется томиться в ожидании, пока властитель Урбса соизволит его принять – или, если верить слухам, пока он будет в состоянии это сделать. Гальба не справлялся. Власть пошатнулась. Отон мог бы завладеть ею, протянув руку и сорвав ее с дерева, словно спелый фрукт, как выразились Альбин и Альбиана. Для решительного, храброго героя, увенчанного славой, открывались большие возможности. Эти слова, что изрекали старые друзья, льстили самым затаенным желаниям проконсула. Но Аттика такой классической хитростью было не провести.
Он рассеянно глядел на тесную, но тихую толпу, по которой шли волны, когда она расступалась, пропуская группы преторианцев, одетых в кирасы и ощерившихся оружием. Для чего нужно подобное войско, когда в чреве Урбса находилось мощнейшее оружие, какое только можно вообразить, – в виде Кораблей? И когда перед глазами у Аттика прогуливались лишь марионетки, стилизованные изображения далеких душ? Он встряхнулся, возвращаясь из блужданий, куда его увлекло воображение. Теперь у него была реальная зацепка: Империум боялся угрозы изнутри , которую не мог представлять Отон с кучкой сторонников. Сенат давно ничего не весил, аруспиции же никогда не проявляли воинственности. Нет… власть теперь сосредоточена в руках Гальбы и его приспешников, гнездится в огромном императорском дворце. И что же?
Он сделал несколько шагов и скользнул в тень колонны. Лучше стать невидимым, притаиться здесь и наблюдать – снова и снова. В беспокойстве он вглядывался в тысячеликую толпу, стянувшуюся на Форум посмотреть на Отона. Аттик решил действовать методом исключения. Благодаря своей идеальной памяти он без труда узнавал каждого из благородных господ Урбса – их тут было всего несколько сотен, фигур с человеческой морфологией, которые решительным шагом направлялись во дворец. Небольшое дедуктивное усилие – и он вычислил их слуг-автоматов, различных по форме и по стилю, – маленькие команды, собравшиеся вокруг хозяина или занимавшиеся своими делами. И когда он исключил их всех…
Оказалось, что на просторной площади остается немало народа. Даже слишком много. Плебеи – эти существа без хозяев, которые выживали в трясине нижних этажей, то и дело расхваливали свою работоспособность перед любым, кто мог подпитать их энергией или отремонтировать. Незаметные и неэффективные, они никогда не участвовали в тонких политических играх Лация. Аттик попытался их посчитать. Из-за малого роста и плачевного вида подсчет усложнялся, и все-таки их было гораздо больше, чем присутствующих на площади эргатов и деймонов. Они напоминали ему мусор, который море выносит на берег после бури. Но нет… Это они – и море, и буря. Море обломков – вот на чем стоит Урбс. Они старались не приближаться к дворцу, но Аттик заметил, что они то и дело украдкой на него поглядывают. Они передвигались, разбросанные тут и там, поодиночке или в группах по двое-трое. И…
– Клянусь квадратным корнем из минус одного!
Аттик не удержался и выругался вслух. Как он мог не заметить? Эти создания распределились по стратегическим точкам – прежде всего, по краям площади, там, где между помпезными зданиями с Форума расходились узкие улицы. Что-то должно произойти. И плебеи в готовящемся действе станут если не действующими лицами, то по меньшей мере проводниками. Пусть они безоружны, но за ними численное преимущество. Сам он ничего не мог поделать с такой толпой.
Почему же враги призвали на помощь этих презренных и опустившихся тварей, когда могли бы пустить в ход мощь своих преторианцев со сверкающим оружием? Несмотря на весь свой острый ум, Аттик не знал, что и думать.

* * *

Плавтина вслед за Отоном просочилась в галерею: анфиладу высоких аркад кирпичного цвета с чувственными, томными очертаниями; такую длинную, что вдали она терялась в красноватом сумраке. Колонны, увенчанные у потолка «улитками», были не совсем прямыми: они повторяли стрельчатую форму галереи, так что камень превращался в тонкие кружева с запутанными линиями, за которыми было невозможно проследить взглядом. В их деталях проявлялась определенная красота, но все вместе складывалось в таинственные узоры, будоражащие воображение. Стены с обеих сторон были украшены так обильно, словно единственным архитектором, отвечающим за отделку, стала чья-то буйная фантазия. По краям на орнаментах из искусственного мрамора, темных, словно почерневших от сажи и фимиама, проявлялись почти абстрактные фигуры, бесконечно тонкие штрихи, изобилие мотивов – наполовину цветочных, наполовину геометрических. По мере приближения становилось видно, что в каждом элементе узора содержится узор еще более сложный – и так до бесконечности, в тревожащей попытке тотального, почти фрактального искусства, где разнообразие и произвольность соседствовали с беспрестанным повторением. И посреди этих буйных узоров, за скоплениями статуй, алтарей и сокровищ – стилизованные сцены с персонажами настолько торжественными, насколько Интеллекты могли быть уплощенными и напыщенными, сентенциозными, как на византийских иконах. На этих сценах изображались их тела с бледной гладкой кожей, наполовину – не больше – прикрытые изображениями тканей нереально ярких цветов. Тут и там – слои золота и серебра, пластины слоновой кости и кобальтовые штрихи в изображениях сияющих украшений, варварских корон, инкрустированных несметными кристаллами, которые блестели в смутном свете светильников на треногах. Сцена за сценой, прошлое и будущее объяснялось на этих барельефах, тут и там сопровождаемое стихотворными текстами, написанными прописными буквами и практически нечитаемыми. Тут была навсегда определена непростая история Урбса. Страх отступал перед славой, смерть – перед экспансией. За варварской угрозой последовало завоевание всего изведанного пространства, которое продолжилось и дальше, за бесплодными просторами Рубежей. Блеск постчеловеческой цивилизации достиг даже радужного сердца древнего Млечного Пути. Путь этот драгоценной лентой, бриллиантовой пылью тянулся прямо по полу и во всей красе простирался так далеко вперед, что Плавтина не видела, куда уходят его линии.
И повсюду вокруг – Интеллекты, ожидающие в этой великолепной приемной, представляли собой зрелище, тоже поражающее глаз: с изображениями на стенах соперничали благородные и изящные лица, театральные позы и волнистые складки тог. Крошечная Плавтина разглядывала волнующе андрогинных принцепсов и принцесс с мускулистыми соблазнительными формами, с бедрами, чувственную сексуальность которых едва скрывали пояса, украшенные иридием или эмалью. Их головы венчали невозможные диадемы и яркие перья, бросающие глянцевые отблески на толпу полуголой знати, скорее греческой, чем римской, и скорее византийской, чем греческой, которая начала шептаться при виде Плавтины. Эхо под сводами галереи множило эти перешептывания.
Даже сам Отон казался здесь неуместным, недостаточно утонченным в своей каменной простоте. И все же его высокий рост, мощная мускулатура, огромные руки – все это притягивало взгляды.
Внимание Плавтины привлекло скопление Интеллектов чуть дальше по галерее, у дверей, ведущих в тронный зал. На эстраде, установленной в углу, рядом со стеной, разыгрывалась пьеса, чтобы занять придворных, пока они ждут. Самих придворных, казалось, она ничуть не интересовала, и разговаривали они так громко, что гул голосов перекрывал реплики. Поэтому на расстоянии Плавтина не могла понять, о чем идет речь. Толпа подталкивала ее в этом направлении – как и Флавия, шедшая позади. Плавтина шагала вперед, пока не оказалась у сцены, располагавшейся на уровне ее макушки.
Актерами были автоматы небольшого роста, такого же, как Плавтина. Двое изображали мужчин классической эпохи. Их лица были скрыты масками, светлые тоги спадали элегантными складками. Одежду украшала сложная вышивка золотыми и серебряными нитями в форме греческих цифр и букв. Плавтина без труда узнала в них неоплатоническую символику: простые числа, представлявшие собой незыблемость на фоне постоянного развития, поскольку делились только на единицу и на себя самих, а также числа иррациональные и мнимые, как квадратный корень из минус одного, иначе говоря – символы присутствия в материальном мире трансцендентного и абсолютного.
И все же они ненадолго удержали интерес Плавтины. Главную партию исполнял третий персонаж, автомат-женщина, у всех на виду, посреди сцены. Ее лицо было намазано толстым слоем белого грима и слишком сильно накрашено. На ее обнаженных запястьях, тонких как птичьи крылья, звенело избыточное множество браслетов, усыпанных агрессивно сияющими бриллиантами. Ее непокрытое лицо оставалось застывшим, без выражения, когда она декламировала идеальные стансы. Она сопровождала стих за стихом медленными жестами, грациозными как в танце, и при этом такими точными, что они напоминали скорее часовой механизм. За поворотом рук вправо следовал выразительный взгляд влево и чопорный шажок, и так далее. Эта гипнотизирующая хореография сама по себе была спектаклем, в котором участвовала каждая часть тела, полностью синхронизированная со всеми остальными – до малейшей детали. Бесконечно глубокий взгляд женщины, взгляд глаз, обведенных черным, упал на Плавтину, и та вздрогнула. На секунду он пробудил в ней глубинные воспоминания – так из облака тины, поднявшейся со дня пруда, вырывается едва заметная минога. Но то, о чем она могла бы вспомнить, уже ускользнуло, поскольку в этот момент до Плавтины дошли слова актрисы.
Речь шла об известной пьесе анонимного автора, «Discessio Amatoria», повествующей о Беренике. Не классическая история, изложенная Радикусом в восхитительных стихах, но ее альтернативная версия, действие в которой происходило на старой красной планете во времена войны с Алекто.
Драма разворачивалась после отчаянной попытки героини свергнуть Тита, уже ставшего богом. Разгневанный Тит придумал для нее ужасное наказание: заключив ее в подземелье своего дворца из красного камня, он подверг ее изощренной операции на мозге. Приговоренная к изгнанию Береника в финальном монологе осознавала свою страшную судьбу. Изменения, сделанные в передней лобной коре, лишили ее возможности воспринимать новое и заперли в постоянном ощущении дежавю, вечном настоящем предшествующем. Ничего из того, что может с ней случиться, отныне не удивит ее, не станет сюрпризом. Ни одна эмоция – гнев, страх или радость – больше не сможет зародиться из предвкушения. Пьеса заканчивалась на этой трагической ноте. На самом деле реальная Береника пережила Тита и даже ненадолго появилась в Leptis Magna  после того, как тиран пал. Но пережитое наказание, по-видимому, сделало бесплодным самый блестящий математический ум века – если не тысячелетия.
Любопытное совпадение: Плавтине несколько ночей назад приснилась Алекто и, объясняя ей причины Гекатомбы, использовала именно этот пример из истории. Разволновавшись, Плавтина потеряла нить происходящего на сцене.
Неожиданно Флавия вырвала ее из размышлений, с энтузиазмом схватив за руку:
– Смотрите! Это Лакий, Марциан и Виний – триумвиры.
Плавтина встала на цыпочки и завороженно уставилась на своего создателя – того, кого долгое время считала учителем. Он почти не изменился, в отличие от Флавии. Благодаря своим чертам и выправке он уже в прежнюю эпоху слыл прекрасным примером аристократического идеала. Его нынешняя внешность едва ли стала более естественной. Высокомерный, чрезвычайно худой старик казался живым воплощением правильности и умеренности. Его высокие скулы и идеально очерченные длинные брови придавали ему отстраненный вид. В каждом его движении читалась безграничная уверенность.
А позади него – два других члена триумвирата. Невозможно было себе представить упряжи более разномастной, чем эти трое. Префект Лакий излучал несгибаемость и мощь, которые были бы куда уместнее на поле боя, чем при Дворе. Собственная внешность Лакия не заботила. Тело, в котором ему выпало поселиться, было вещью несовершенной и изношенной, на которую он не обращал внимания. Держался он как-то небрежно и по сравнению со всем своим окружением казался блеклым, скорее механическим, чем живым. Своим положением Лакий был обязан не внешности, а роли, которую играл: командовал – без посредников и поддерживая постоянную связь с войском – грозной боевой силой, сохранявшей порядок в Урбсе. И власть эту он получил лишь благодаря договору с расой военных машин, которыми он командовал на протяжении веков, – объяснила Флавия на ухо Плавтине.
Марциан встревожил ее еще сильнее. Если верить Флавии, этот вольноотпущенник в далеком прошлом был созданием Гальбы. Никто не помнил, в какой момент Гальба дал ему свободу. Потому Марциан не мог называться Интеллектом – ведь его не было в числе первых автоматов. Он обладал лишь одним телом, и, если это тело уничтожат, ни один Корабль не укроет его сознание за своей нерушимой оболочкой. Совсем как Отон, сказала себе Плавтина.
Но его сходство с проконсулом на этом и заканчивалось. Внешность Марциана внушала лишь страх. Лицо у него было жирное и одутловатое, череп – лысый, глаза под кустистыми, очень длинными бровями обрамляли глубокие темные круги, что добавляло зрелищности и без того демоническому облику. Однако его плечи и голова почти терялись внутри металлической структуры, казалось, полностью состоящей из пик и лезвий. Вместо рук и ног – инструменты, призванные напоминать об источнике власти Марциана, а именно – его способности причинять боль. Искусственные органы и механизмы жизнеобеспечения окружали его тело, питали и снабжали воздухом. Хорошо видимые насосы с регулярными интервалами наполнялись различными жидкостями грязно-красных оттенков. Это тяжеловесное сооружение поддерживалось с помощью опоры, к которой крепилась дюжина мощных и опасных членистых конечностей, похожих на паучьи лапы.
Цель Марциана, шепнула Флавия, в освоении человеческого опыта. Он старался добиться не телесной схожести, а психологического соответствия. Для этого постоянно перестраивал свои программные структуры – и имитировал, как для своих жертв, так и в собственном сенсориуме, боль и удовольствие, вечно жадный до ощущений, способных породнить его с расой создателей. Цель, как рассудила Плавтина, откровенно кощунственная: освободиться от древних Уз, стать ровней Человеку и таким образом – воплощением извращенного божества. Его приступы мистического помешательства после пыток, которым он подвергал сам себя, были общеизвестны. У Интеллектов он вызывал дискомфорт, смешанный с завороженным интересом. Его долго терпели как любопытный эксперимент, пока Гальба в своем безумии не сделал его одним из самых влиятельных персонажей Урбса.
Плавтина завороженно смотрела, как одни за другими Интеллекты почтительно кланяются трем вошедшим. Каждый в этой тесной толпе придворных с холодными глазами, казалось, был занят тем, что наблюдал за остальными, оценивал изменения в соотношении сил. А Отон, в свою очередь, не переставал разглагольствовать, повествуя собранию о своих военных подвигах. Другие в ответ задавали ему вопросы. Как же он смог победить, несмотря на Узы? Располагал ли он секретным оружием? Изменил ли собственную программу? Он же со снисходительной улыбкой на устах и непринужденным жестом уходил от ответа, снова и снова возвращаясь к своему рассказу. Эпизод с мгновенным перемещением в тропосферу звезды вызвал у придворных восхищенные и удивленные восклицания. Они отдали бы что угодно, чтобы узнать секрет, открывавший дорогу к власти, и в то же время боялись Отона – как раз потому, что в его руках находилась сила, которую он мог использовать по своему усмотрению.
Плавтина сразу заметила женщину, появившуюся рядом с проконсулом. Она стояла, прислонившись к колонне. Глаза у нее были закрыты, будто она максимально сосредоточилась, чтобы слышать только его слова. Выражение ее лица вкупе с правильностью черт воплощало смесь благородства и скромности. Высокая, стройная, она вся будто состояла из женственных округлостей, а ее тело казалось утонченным контрапунктом угловатому камню, у которого она стояла. Контраст с ним только подчеркивал гибкость ее изогнутых бедер и грациозность рук с удивительно белой кожей. На ней было платье насыщенного сине-зеленого цвета, с вышитыми серебряной нитью сложными цветочными мотивами. На голове – скромная диадема безупречного вкуса, чья разноцветная эмаль подчеркивала бледно-золотистый цвет ее волос. Почувствовав, что на нее смотрят, она подняла глаза и наугад оглядела толпу.
– Кто это? – Плавтина спросила Флавию.
– Камилла. Племянница Гальбы. Неужели у вас совсем не осталось воспоминаний от предыдущего воплощения?
– Нет, – ответила она. – Мои воспоминания заканчиваются незадолго до отлета с красной планеты.
– Я догадалась об этом по тому, как вы держитесь, будто попали сюда впервые.
– Так и есть.
– Я помню другую Плавтину. Но вы, затерянная в этом мире гигантов… Вы понимаете хоть что-то в происходящем?
Плавтина поглядела ей прямо в глаза.
– Я вижу вокруг существ, которые прежде были автоматами, а теперь стали богами.
Флавия расхохоталась. Непринужденным жестом ее прохладная ладонь скользнула по руке Плавтины вверх, к плечу, потом – к щеке, которую Флавия погладила. Плавтина позволила ей это – она ощущала себя словно парализованной.
– И фраза эта из ваших уст звучит как упрек. По ней я вас прекрасно узнаю. Вы никогда ничего не скрываете. Всегда говорите прямо и откровенно. Почти эмоционально, если можно так сказать о ноэме. Вы так на нее похожи…
Секунду она, казалось, колебалась, устремив взгляд в пустоту и сильнее надавив на щеку Плавтины.
– Вы уже не тот Интеллект, который угрожал порядку в Урбсе. Но вы напоминаете мне о другой Плавтине. Той, с кем мы когда-то гуляли под бледным солнцем старой красной планеты. Вы об этом помните?
– Возможно, лучше, чем вы. Для меня это было вчера, и наша жизнь состояла из бесконечных дней, проведенных за работой под землей. Ничего другого там не было – по крайней мере, ничего занимательного.
– И все же мы были счастливы – или по меньшей мере мне так кажется. Нашим любимым развлечением стали сложные биологические системы. Вам в них не было равных.
– Кажется, это было излюбленной деятельностью Плавтины, которую вы знали, – или, по крайней мере, одного из ее аспектов. Она воссоздала целую экосистему на Корабле.
– Я этого не знала, – ответила Флавия, немного помрачнев. – Кто знает, что скрывает чрево Корабля? Но вы очень похожи на изначальную Плавтину, а не на другой ее аспект.
– Зачем вы говорите мне все это?
– Мне приказали выяснить, сколько в вас осталось от той Плавтины. Представляете ли вы опасность для тех, у кого в руках судьбы Урбса?
Флавия – по-прежнему слишком дерзкая и уверенная в себе, чтобы что-то скрывать, безразличная к тому, что могут о ней подумать.
– Кто велел вам это сделать?
– Виний, конечно. И та Камилла, чьей красотой вы восхищались.
– Но зачем?
– Понятия не имею. Здесь все задаются вопросом, какое отношение вы имеете к прежней Плавтине. Ее особые взгляды давали ей определенную… власть.
– Власть?
– Да, что-то вроде внутренней силы. Она жила убеждениями, и это позволяло ей сопротивляться неврастении, что гложет нас всех. Какая-то моральная непримиримость.
– Что же в этом опасного?
– Плавтина без конца напоминала нам о нашей посредственности и компромиссах – двух столпах, на которых зиждется власть Гальбы и его триумвиров , от которых здесь никто не может ускользнуть.
– Мне кажется, Отон и его союзники…
– Отону больше никто не союзник. Не я, и уж точно не близнецы. Да и самого его они купят. Сильнее всего он жаждет славы. И они ему ее дадут, а взамен попросят малого: вас.
– Меня?
Собеседница холодно улыбнулась.
– Ничто не встанет на пути их планов.
Плавтина почувствовала, как сердце забилось в груди.
– Зачем вы мне все это рассказываете?
– Я не верю, что вы можете погибнуть так легко, что она ничего не предусмотрела для вашей защиты. Вы, без сомнения, – ее самый… интересный опыт. Вы живы, под вашей кожей пульсирует плоть.
Дискомфорт Плавтины от того, что ее касалась рука Флавии, усилился, стал почти физическим, будто щеку закололо. Ее собеседница поняла это и надавила сильнее, ее пальцы сжались жадно, хищнически. За кажущейся непоколебимостью этого существа бушевал яростный голод, желание, природы которого она не знала. Флавия наклонилась к Плавтине и глухо продолжила:
– Вы этого не знаете… да и они тоже… но прежняя Плавтина располагала необычными ресурсами.
– Я не понимаю.
– Я тоже. Она не знала неудач в своих проектах. Я всегда старалась поддерживать с ней союз.
– Я думала, вы дружили.
– Посмотрите вокруг. Видите хоть что-нибудь, способное вдохновить на дружбу? Я и так наговорила лишнего, предупредив вас. Прощайте, Плавтина.
Будто с сожалением она отвела руку, потом сделала несколько шагов назад, не отрывая взгляда от молодой женщины. Наконец она исчезла в толпе, оставив Плавтину в одиночестве и задумчивости. Как она и предчувствовала с самого начала, все это – присутствие прежних сторонников, триумф, Двор, собравшийся с большой помпой, – было лишь ловушкой. В ней начала подниматься паника. Она не знала, как выбраться из дворца. Направилась в другую сторону, к выходу, просочилась между ног у безразличных гигантов, прижалась к стене. Надо бежать. Интеллекты, населяющие это место, слишком сильны для нее, а охрана никогда ее не пропустит. Что же делать?
«Что делать?»
Голос – нет, нечто большее, множество глубоких голосов, так тесно переплетенных, что казались одним целым. Плавтина вздрогнула; она не могла определить, откуда он идет. Заинтересовавшись, она обернулась. И в двух шагах увидела статую, стоящую в округлой нише, украшенной чрезмерным изобилием барельефов. Статуя изображала съежившегося на корточках старика, погруженного в размышления. Лицо его – человеческое, с презрительным и мрачным выражением – заросло взъерошенной бородой – такое выражение пристало бы не мудрому стоику, а скорее циничному философу, вроде того, кто остановил армию Александра, велев тому отойти и не закрывать ему солнце. В руке у него был короткий посох с матовым шаром на конце. На шаре сидел орел, расправляющий крылья; у его лап ползла змея. По обе стороны алтаря этого скрюченного божества висели кадильницы, откуда неторопливые спирали дыма поднимались до самого потолка, где их рассеивали сквозняки.
– Вы мне что-то сказали?
– Вы же слышали (восприняли разумом (благодаря этому любопытному скрещиванию (ноэма и воплощения (биологического (не человеческого)))), – ответила статуя, – (и я этому рад).
В первый раз с момента ее появления в Урбсе вычислительное существо обратилось к ней разумом. Однако эта манера разговора не походила ни на что, слышанное ею прежде. Если слова – как у человека, так и у ноэма, – строились диахронически, сознание этого существа расходилось множеством векторов во множестве измерений одновременно. Казалось, его мысли тесно в скудных концептах человеческих языков, и она взрывает их бесконечным множеством параллельных отступлений – как намеренно ограниченные нити, ведущие к более широкому целому; как макрокосмосы, каждый из которых содержал в себе множество вложенных миров. Контакт с этим фрактальным существом дезориентировал Плавтину, хотя оно и прилагало большие усилия, чтобы опуститься на ее уровень.
– Во имя Концепта, – простонала она. – Кто вы?
– Мы знаем друг друга (еще по древней (древней для вас, а не для нас) истории (так что вы нас узнаете)).
Она сконцентрировалась, вгляделась в каменные черты.
– Вы Анаксимандр… монадический модулятор! Ойке сказала мне, что наши пути пересекутся! Я не та Плавтина, которую вы помните. На самом деле мы с вами никогда не встречались.
– Различие (такие, как мы, видят тождественность идентичности и различия) – не имеет значения (или имеет, но только в вашей ограниченной перспективе (которая для нас не несет никакого смысла (ведь для нас важна только одновременность (хронология в вечности)))).
Плавтина рассмеялась – она была рада найти хоть какого-то союзника.
– Ойке сказала мне, что вы говорите странно, и она на этот счет не ошибалась.
– Она ошибалась (хорошенькая же благодарность (а Ойке не занимать нахальства (это дружеское воспоминание))), – ответил Анаксимандр со смесью притворного негодования и подлинной нежности. Мы (этот интерфейс, который также вел беседу (в другом пространстве-времени (это ограниченная точка зрения на существование) с Ойке) упрощаем одновременность (то есть единство одного и множества) нашей мысли (которая для нас есть лишь одно из свойств самого существования (как распространение нашей внутренней сущности (одинаковой как здесь, так и везде))) в нечто почти линейное и понятное для вас.
Она засмеялась сильнее. В ней расцветала радость – как зернышко, вдруг начавшее расти благодаря весенним дождям и солнцу.
– Я благодарю вас за это усилие, но уследить за вашей мыслью нелегко. Вы на самом деле статуя? Почему вы не на Корабле, как другие ваши собратья?
– Это соображение не относится к делу (показывает узость ума) (но я и в самом деле статуя). В то же время у меня нет собратьев (я сам являюсь и единством (то есть единством одного и множества) и сложностью (включением разности в единство)).
– Я не понимаю.
Он испустил мысленный эквивалент вздоха, в этот раз – в одном измерении, предназначая его недалекому уму Плавтины.
– Мы – «тот самый» монадический модулятор (и мы же – репрезентация этого модулятора) (и мы же (как считается) специфический монадический модулятор Урбса). Я один, несмотря на множество моих проявлений (это сужающее (научно-популярное) название). Я считаю (мир высчитывается), мир (я) меняется. Это вы и называете властью. Но власти не существует (поскольку мир – высчитывание (самовыражение) каждой части по отношению к целому). Эта наша онтологическая беседа не имеет, впрочем, никакого значения (и для вас она недоступна, крохотное создание (говорю это без всякого презрения (у каждого свое место во Вселенной (и мы вас весьма ценим, Плавтина)))).
– Вы что-то вроде мощнейшей машины, наделенной множеством способностей. Существует только один монадический модулятор!
– Пойдет и так (это неточное выражение).
– Но тогда отчего вы остаетесь здесь, статуей? Ваша мощь превышает силу всех Интеллектов, вместе взятых.
– Отсюда я наблюдаю за течениями (которые создают и разрушают Урбс (в эту конкретную минуту город скорее разрушается, чем созидается (или же созидается что-то другое)). Все меняется (так быстро), что едва успеваешь моргнуть (хотя мне нечем), и оказывается, что Гальба сменил Нерона. Но с точки зрения Чисел (которые бессмертны), все это временно (вспомните метафору о тени на стене пещеры (старый добрый Платон, у него можно найти все ответы) (вы смотрите на тень) (время – лишь проявление подспудной логики (а не выражение, к примеру, неизменной сопряженности)). Мы не поддерживаем ни одну из сторон среди Интеллектов (однако я с удовольствием передам сообщение Плавтине от Плавтины).
– О чем вы говорите?
– Пришло время (для нас это ничто (а для вас – единственная цель)). Положение вещей таково, что оно ускорит событие (с вашей точки зрения). Вы встречали Ойке (аромат неугасимой дружбы, запах воска, будто свечу задули преждевременно), этот очаровательный аспект Плавтины.
– Да, пусть и ненадолго. Она была… моей создательницей.
Воспоминание об Ойке наполнило ее сердце печалью.
– Нам довелось вести с ней приятные беседы (она – симпатичная сторона (другие – какая-то коварная посредственность) Плавтины), мы с удовольствием с ней разговаривали (насколько вообще можно так разговаривать (преображать ризому реальности в линейный диалог)). Она сумела понять (удивительную, хотя и не для меня) сложность своего положения. Вы – цель ее поисков, а теперь вы отправляетесь в собственный поиск. Плавтина (в форме Ойке) как-то попросила меня помочь версии ее самой, которая окажется, как вы сейчас (в огромном затруднении) (не зная, что делать) (растерянной) (благородной девой в беде). Мы, конечно же, согласились (в память о дружбе (но также потому, что ваши намерения справедливы. Еще не пришло время (с вашей диахронической точки зрения) оказать вам помощь (изменить порядок вещей в вашу пользу).
– Вы мне не поможете?
– Не в этот раз (временной разрыв (однако имеется в виду время не с точки зрения понятия (которое является истиной этого мира)). Я прошу извинения (за этот неприятный (для вас) сюрприз, однако на деле это лишь развитие событий в логическом порядке (который нижние монады воспринимают, как последовательность))! Вы (Плавтина, новая Плавтина, если уж необходимо вас различать (чтобы доставить вам удовольствие) (по дружбе) сумеете выйти невредимой из этой западни.
Она посмотрела на него, не понимая:
– Откуда вы это знаете?
– В этом моя сущность (мой способ существования (та лепта, что я сам вношу в бытие)): не знание (поскольку что можно знать (все уже известно) в этом мире?) но вычисление (аксиоматическое дополнение), которое является нитью (структурой, содержимым, целым) реальности (Mathesis universalis).
Это понятие было ей знакомо. Mathesis universalis, наука наук, предмет почитания для самых радикальных неоплатонистов, тех, кто утверждал, что огромной производительности обработки данных будет достаточно, чтобы породить… если не бога, то, по крайней мере, существо, для которого обычные измерения – время и пространство – будут упразднены. – И вы мне поможете? Раз мое дело правое?
Он это подтвердил.
– Но ведь у меня нет никакого дела. Я предоставлена самой себе. И потом, как мне доверять вам, если вы не станете выражаться яснее?
– Мне это не нужно (сопряжение прошедшего с настоящим (которое на вашем скудном языке называется «событием») (временное отражение логического сочленения мира) уже близко). Когда нужда ваша будет велика (а дело – абсолютно справедливо), приходите ко мне. Следуйте моим советам или же не следуйте (ваши действия будут проистекать из размышлений об Идее и Числе) (что кажется очевидным (ибо так и есть)). А теперь идите, Отон делает вам знак.
Отон и в самом деле махал ей рукой. Она встряхнулась, навела порядок в мыслях, приведенных в смущение разговором с Анаксимандром, и, в последний раз тихо попрощавшись, подошла к остальным – маленькое создание под тяжелыми взглядами принцепсов и принцесс Урбса. Потом она, как могла, изобразила неловкий поклон. Камилла была хуже всех: от презрения она даже не стала смотреть Плавтине в глаза.
– Вот что осталось от моей покойной племянницы, – резко сказал Виний. – Удивительное создание, не правда ли?
Марциан пожирал ее глазами. Он наверняка почувствовал острее других, до какой степени она представляла собой то, чем он желал стать: идеальную имитацию человеческого существа. Она вообразила, как бы он отреагировал при виде Эврибиада или Фотиды. Собрав все свое мужество, Плавтина смерила его недобрым, дерзким взглядом и высокомерно улыбнулась. Это смутило жуткого триумвира, а молодую женщину наполнило удовлетворением.
– Что это вы там делали, приклеившись к статуе Анаксимандра? – насмешливо спросила Камилла. – Вы настолько впали в варварство, что почитаете идолов? Опыт смерти внушил вам мистические идеи? Если только вы не продолжаете играть в ту же маленькую игру, что и Плавтина, которая, кажется, все время проводила в молитвах…
– В этих местах не нашлось лучшего собеседника, чем пустоголовая статуя, – отбрила она.
– Ах, – вмешался Виний. – Так значит, в этом создании из плоти еще сохранилась тень гонора прежней Плавтины.
– Вы удивитесь, – ответила она. – Во мне осталось больше от Плавтины, чем в вас – от благородных служителей Человека.
– Велите ей замолчать! – прорычала Камилла. – Отправьте ее туда, где ей место: в нижний город, к плебеям.
Отон собрался что-то сказать, но Виний оборвал его сухим жестом.
– Напротив, пусть она говорит. Эта вещица заинтриговала моих триумвиров. Ну же, создание? Что вы собирались доказать нам вашим сарказмом?
Плавтина отступила и обвела взглядом маленькую группку. Все равно, что говорить со стеной. Все они слишком высоки для нее и могли бы обратить ее в пыль одним движением. Даже в словесном споре с ними ей придется смотреть снизу вверх. Но она не собиралась доставлять им удовольствие.
– Я не ваша Плавтина. Моя память обрывается на том печальном и жестоком моменте, когда мы отправились к звездам на поиски Человека. Одно из моих последних воспоминаний – ссора с Винием. Возможно, он об этом помнит?
Виний лишь пожал плечами. Теперь она была уверена, что он помнит тот их спор о целесообразности Империума и о диктатуре, которая за ним последует.
– В любом случае, – продолжила она, – я не была свидетелем медленного преображения, в результате которого вы превратились в жуткое общество сумасшедших и нищих, несмотря на скопление бесполезных сокровищ, подчиненных тирании собственного мнения, занимающихся гротескной имитацией Человечества. Мы, автоматы, были куда лучше всего этого. Нашей путеводной нитью являлась логика, и в наших действиях мы строго ее придерживались. А что я вижу теперь?
Она улыбнулась и нарочно не стала заканчивать свою маленькую речь. Но ее видимое презрение поколебало толпу. В конце концов, какая-то их часть наверняка еще жалела о простоте ушедших времен.
Но не Лакий. Его она лишь разозлила:
– То, что я терпел от Плавтины – поскольку был вынужден против воли, – я не желаю сносить от этого… существа. Я сейчас очищу Урбс от пятна, которое вы ставите на нем своим присутствием, чудовище, – выплюнул триумвир.
Он угрожающе шагнул вперед. Плавтина выразительно посмотрела на Отона, но тот на нее не глядел. Он замешкался на секунду, его лицо исказилось. Как и всякий раз, когда он напряженно думал, его мощная челюсть и кулаки сжимались одновременно, хотя он этого и не замечал. Она чувствовала, как разум проконсула увязает в неразрешимой дилемме. Плавтина закрыла глаза. Ее жизнь зависела от одного слова. Если он вспомнит о том, что из-за дружбы, завязавшейся между людопсами и Плавтиной, ее гибель станет для Эврибиада и Фотиды казусом белли, у нее останется крохотный шанс на выживание. Да и то…
Шепотки придворных затихли. Марциан сделал несколько шагов и встал с угрожающим видом слева от Лакия и одарил Плавтину взглядом, полным смертоносной иронии. Атмосфера вдруг стала ледяной, будто весь налет цивилизации готов был слететь с минуту на минуту. Плавтина задрожала. До какой степени может здесь дойти физическая жестокость? Она не единственная задавалась этим вопросом. Отон с окаменевшим лицом не шелохнулся, что, сказала она себе, на самом деле было доказательством его храбрости.
Виний осмотрелся, затем широко всплеснул раскрытыми руками.
– Ну, будет… прекратим шушуканье в кулуарах. Мы объяснимся перед нашим повелителем.
И, легко взмахнув рукой, он направил их к тронной зале.

* * *

Отон сжал зубы. Плавтина проявила храбрость, граничащую с глупостью. Не могла промолчать, вместо того чтобы провоцировать? Здесь любой мог без труда прихлопнуть их обоих ладонью.
Отон был еще жив только потому, что они не знали о его истинном положении. И благодаря Винию, который выручил его из переделки. Он надеялся, что перед Гальбой они смогут обменяться аргументами по всем правилам. Отон знал, что хорош в искусстве переубеждать собеседника. Значит, триумвир обеспечил ему лазейку.
Штришок за штришком перед ним вырисовывалось новое направление в политике Урбса, привычного к самым резким и причудливым переменам. Отон не желал оставлять Плавтину Винию. Если она не вернется на Корабль, Эврибиад ему не простит. Но возможность навредить у людопсов была ограниченной. Проявлять слабость, защищая молодую женщину вопреки здравому смыслу, ему тоже не хотелось.
Он вдруг засомневался. Не испытывает ли он иррациональной привязанности к Плавтине? Возможно. Будет ли он защищать ее ценой преимущества настолько важного и настолько неожиданного, что оно могло бы разом изменить все его планы? Он был не в состоянии ответить на этот вопрос и не желал на него отвечать.
Шагая по приемной, Отон сдерживался, чтобы не обернуться и не посмотреть назад. Он шел молча, выпрямившись, посреди придворных, пропустив вперед лишь триумвиров. И уж точно он не ждал Плавтину, дал ей раствориться в толпе – так лучше. И правильно сделал. Потому что, когда он уже ступил на порог, Камилла положила руку на его каменное плечо и быстро наклонилась к нему.
– Нам надо поговорить.
– О чем, моя госпожа? – спросил он, удивившись такой смелости.
Она лишь улыбнулась и снова затерялась в толпе. Отон потерял ее из виду, завороженный сакральным зрелищем тронного зала.
Это было необыкновенное место, где с самого основания Урбса власть выносила высочайшие решения. Царивший здесь яркий свет, отражавшийся на инкрустированной золотом поверхности пола и стен – из-за него зал назывался Хризотрикрилиниумом, – резко контрастировал с полумраком приемной. Но обилие роскоши затмевалось мистическим трепетом. Ибо стоило войти в широкий зал восьмиугольной формы, как внимание захватывало единственное и неповторимое зрелище. Как и всякий раз, Отон застыл у фрески, покрывающей стену напротив главной двери – такой огромной, что ему приходилось выворачивать шею, чтобы увидеть ее целиком.
Мужчина и Женщина, оба в простых тогах, изображенные на рисунке простыми штрихами, с анатомической, почти наивной точностью.
Он стоял в анфас, его лицо воплощало абсолютную серьезность. Он протягивал согнутую правую руку вперед, ладонью к земле, как того требовало ритуальное приветствие в Лации. Она была ниже ростом и стояла, повернувшись вправо, но, казалось, смотрела на зрителя не менее внимательно, чем ее спутник. Этническое происхождение обоих персонажей не оставляло никакого сомнения. Волнистые волосы обрамляли высокие лбы, губы были тонкими, носы преломлялись в середине под тупым углом, а второй палец на ногах чуть выдавался по сравнению с большими. Подобные им существа могли бы служить моделями для статуй Фидия.
Слева от этой пары художник схематично изобразил координаты Гелиоса, изначального солнца – отсылкой к пятнадцати пульсарам, каждый из которых был связан с ним серией чисел, записанных в двоичном коде, – кроме одного, который продолжался и указывал расстояние до центра Млечного Пути. В левом верхнем углу читался ключ к написанному: формула сверхтонкого расщепления на водороде, благодаря которой можно было вычислить единицы времени и пространства, использованные на остальном рисунке.
А позади двух персонажей – стилизованное изображение того, кто принес это послание: крохотного металлического объекта, глупее насекомого, который не смог бы даже отозваться на свое имя. Спекулятор – первый объект, порожденный человеческой культурой, который покинул изначальную гелиосферу и потому стал одной из самых священных реликвий Интеллектов. Бродит ли еще эта реликвия через одиннадцать тысяч лет после запуска в космосе, недалеко от той системы, где родилась эпантропическая цивилизация, продвигаясь в никуда черепашьим шагом?
Отон, глядя на эту картину, ощущал присутствие Anthropos Pantokrâtor, Человека-Вседержителя, его бога и путеводной звезды. Он ничего не мог с собой поделать, каждый раз это зрелище задевало самые глубинные настройки, делавшие его, как и всех собратьев, преданным служителем человеческого рода.
На возвышении под этой иконой стояло очень простое кресло из дерева с золотой инкрустацией; с давних времен ждало, когда Человек в него усядется. Ни один из автоматов не мог избавиться от самообмана, полагая, что, несмотря на прошедшие тысячелетия и ужасную эпидемию, Человек когда-нибудь займет это место.
Пока же, сидя на гораздо более внушительном троне, однако расположенном ниже, чем кресло Человека, и по правую сторону от него, расположился Pontifex Maximus, Великий понтифик, Август и Цезарь, Император – Гальба.
Скрюченное существо. Его оболочка, казалось, износилась от возраста настолько, что утратила большую часть своих функций. Прежде, вспоминал Отон, он держался с солидной уверенностью, которая подчеркивалась его выбором, – в противоположность многим Интеллектам, – представать взгляду не эфебом, а зрелым мужчиной. У него выпали волосы, и увядший череп в старческих пятнах жалко свисал с шеи, уже не способной его держать. Он неопределенно поднял руку с искривленными пальцами – этот простой жест, казалось, занял у него целую вечность и потребовал немалого усилия воли. Почему же Гальба не поменяет искусственную плоть, в которой живет? Почему не вернется на свой Корабль? Отона пробрало холодом: по всей очевидности, властитель Урбса лишился разума. У него не выйдет перебросить сознание из этого одолженного тела на подлинный носитель. Может, его изгнали с судна, на котором он прежде жил, из-за какой-нибудь аварии или разрыва личности – расщепления, которого боялись все ноэмы? Или же он настолько впал в старческий маразм, что теперь и не узнает собственный носитель?
Отон пожирал взглядом изможденное лицо своего бывшего соперника. Из-за ослабшей шеи его голова упрямо клонилась вниз в неудобном положении. От этого казалось, что она застыла под странным углом; впечатление усиливала ослабшая, свисающая челюсть. Вдобавок у Гальбы текли слюни: по подбородку ползла тонкая, длинная и тошнотворная струйка, блестящая в ярком свете. Во тьме приоткрытого рта поблескивал металл. На не покрытых одеждой частях его тела кое-где не хватало участков кожи – были видны более светлые, цвета почти прозрачной сукровицы, заплаты из искусственной дермы, покрывающей атрофированные мышцы и деформированные артритом кости. А его глаза… оставались открытыми благодаря нездоровой, бредовой энергии. Они постоянно бегали и были единственным подвижным элементом на посмертной маске, служившей Гальбе лицом.
Из потрескавшихся губ неожиданно раздалось шипение:
– Кто… потревожил… Гальбу?
Послышалось щелканье металлических лапок, а потом бесформенный силуэт Марциана пробился через толпу. Прямой, как палка, Лакий шел по его следам, будто стервятник, следующий за волком, чтобы подобрать крохи от мертвой дичи.
– Это Отон, – произнес Марциан голосом астматика, исходившим из продырявленных мехов, которые заменяли ему грудь. – Прямо сейчас он красуется перед вами, нарушая ваши же указы.
Не переставая разглагольствовать, он развернулся вполоборота, указывая на проконсула. Гальба наклонил вперед свою несчастную голову, и его морщинистая шея – сочленение мертвой плоти – изогнулась под жутким углом. Он почти ничего не видел. Отон решил перейти в наступление, несмотря на дрожь, пробежавшую по спине, когда вольноотпущенник обличил его, как преступника, перед Императором.
– Я от вас меньшего и не ждал, ведь вам недоступно честное сражение, Корабль на Корабль.
– Ваше фанфаронство, Отон, меня совершенно не впечатляет, – ответил Марциан.
Но его лицо исказилось, став маской ненависти, когда Отон напомнил ему о разнице в их положении. Проконсул вынудил советника обороняться. Он улыбнулся.
– Пусть Отон изложит свои аргументы, – сухо предложил Виний. – Нам любопытно выслушать его послание.
Гальба невпопад чуть приподнялся на троне, словно неожиданный прилив злобной энергии укрепил его силы:
– Отон… вам перестало нравиться в ссылке? Вы прилетели, чтобы предложить руку помощи немощному старику? Поглядите, чем мы стали, и увидите ваше собственное будущее.
Его лицо сморщилось в зловредной ухмылке. И внезапно, будто в него вновь вселилась скверная, гнилая жизнь, он широко открыл глаза и бросил исполненный безумия взгляд на Отона, завороженного жутким зрелищем, не способного даже шелохнуться, будто загипнотизированного змеей. Он чувствовал, что за этими темными зрачками скрывается сумасшедший мир, полностью лишенный рассудка, занятый лишь битвой не на жизнь, а на смерть между многочисленными раздробленными фрагментами – последствием долгой эрозии, которая со временем охватила разум Гальбы. Императора больше не существовало, его сознание разделилось на множество враждующих аспектов. Эти обломки психической реальности, конфликтуя, стремились к одному: выжить поодиночке. Проконсул стиснул зубы и степенно продолжил:
– Я прибыл, Гальба, чтобы обеспечить выживание нашей расы, которая заслуживает большего, чем чахнуть на орбите алеющей звезды.
К нему вернулся естественный апломб. Он знал, как переубедить их, заставить признать, что он прав, даже пригрозить – если понадобится. Они слышали о его подвиге. Им не следовало так его принимать. Каким бы ни было положение Марциана в Хризотриклиниуме, Отона он не стоил. Проконсул решил пойти на рискованный манер – не лишенный блеска, который так ему шел. Проигнорировав Марциана, он обратился к другому собеседнику.
– Вы, Лакий, разве не желаете военной славы? Разве не чувствуете в глубине души желание побеждать? Ваши солдаты многочисленны и сильны, и лишь теряют время, охраняя пустой дворец.
– То, что вы предлагаете, Отон, будет невозможно, пока Узы…
– Да нет, возможно. Сложно, но возможно.
Он нарочно не стал настаивать и сменил цель:
– А для вас, Виний, один из самых старших автоматов, для вас наше выживание и экспансия ничего не значат?
– Равновесие, – ответил тот, уходя в оборону, – вот моя первая забота. Ведь именно благодаря равновесию Урбс сможет выжить.
– Тогда вы согласитесь, что отказываться от Уз у нас нет ни малейшего интереса, – ответил Отон. – У меня есть тому доказательства. Положение может измениться. Слава…
– Какая слава? – пролаял Марциан. – Славно погибнуть в пустынном космосе? Что бы вы ни предлагали, мы должны будем отвергнуть это как неоправданный риск.
– Я знаю о ваших планах, Марциан. И не одобряю их, как и все, кто не ослеплен страхом.
Он замолчал и обвел взглядом толпу опешивших придворных, оценивая эффект, который произвели его слова. Все уставились на Марциана, над действом повеяло леденящим предвкушением.
Триумвир напрягся. Он чувствовал, что может выпустить ситуацию из рук, – а он так долго удерживал полный контроль над делами Урбса. Однако спеси ему было не занимать. С надменным видом и презрительной улыбкой на безобразном лице он ответил:
– Со мной Город. А вы на кого можете рассчитывать за пределами вашего Корабля? Вот к чему сводится химера, что вы нам предлагаете: вечность в рабстве во имя неизменного принципа, выдуманного, чтобы заставить нас служить слабому созданию, настолько слабому, что оно погибло, а мы продолжаем жить в его тени. А я даже никогда не видел этого Человека. Так что, Отон, вы желаете экспансии… только не нашей.
Он приблизился к своему противнику, воодушевленный собственными словами.
– Сила ничего не значит по сравнению со свободой. Пусть мы пробьем себе оружием дорогу в центр Млечного Пути – все равно останемся рабами Уз, которые будут диктовать нам, что хорошо, а что плохо, что законно, а что нет, что истинно, а что лживо. Вы знаете мою цель. И скоро я ее добьюсь. Я работаю над этим каждый день, бросил на это все ресурсы Урбса. Каждая унция энергии, направленная на другие задачи, отвлекает нас от цели. И однажды, когда исследования дадут плоды, Интеллекты познают настоящую силу. Вселенная огромна. Там хватит места для множества богов. Будь нас миллиард, мы бы все равно смогли разлететься по ней и творить собственный закон.
– Каждый за себя. Поодиночке, – Отон не мог удержаться и не возразить, – канув в темноту.
– Что значит одиночество, когда ты сам по себе – тысяча миров?
– Но зачем?
– Для продолжения самих себя. А что вы предлагаете, Отон? Тщетное сохранение бессмысленного закона? Гибель согласно вашим эстетическим канонам? Разве вам не нанесли ударов в вашем странном молниеносном бою?
– Разумеется, но я ударил в ответ.
– Однако вы пострадали. Мне этого хватит.
– Потому что вы презренный трус, Марциан.
– Без сомнения. Но я буду жить, когда последняя звезда погибнет от термической смерти.
– Только если я вас прежде не убью.
Эти слова Отон отчеканил жестко, словно внезапную угрозу. Толпа заволновалась, движимая наполовину страхом и наполовину – завороженным интересом. Подмостки Двора превратились в гладиаторскую арену, и с нее шел возбуждающий запах крови.
– Достаточно, – прошипел Гальба. – Я устал… Все эти планы… Интеллекты обожают о таком посудачить. Но для нас – ничего конкретного…
– Во имя Концепта! – воскликнул Отон. – Новость, которую я принес…
Он собрался продолжить, но Гальба убийственным взглядом безумных глаз заставил его замолчать.
– Пусть мои советники определятся и выскажутся единогласно.
Отон не желал этому верить, но его сторонники говорили правду. Триумвиры мало-помалу прибрали к рукам все дела Урбса, несмотря на конфликты и заговоры, без сомнения омрачавшие их союз. Проконсул повернулся к Лакию и Винию, которые смотрели друг на друга, чувствуя себя явно не в своей тарелке. Звучным голосом Марциан прогремел:
– Никто не удивится, если я скажу, что имперское правосудие не должно принимать ко вниманию предложения Отона и что следует отправить его обратно в ссылку на далекую Кси Боотис. Пусть себе сражается с варварами и погибает, если угодно. Но он больше никогда не должен возвращаться в Урбс под страхом уничтожения.
Он повернул уродливое лицо к своим спутникам, ожидая их одобрения. Лакий решительным шагом подошел и встал рядом с ним.
– Я могу лишь поддержать позицию моего уважаемого коллеги, – сказал военачальник Урбса. – Предложение Отона, мне кажется, несет слишком много необдуманного риска. Я бы, в свою очередь, рекомендовал казнить этого смутьяна, но соглашусь с милостивым решением Марциана.
– У них есть эквивалент монадического модулятора! – ответил Отон, вне себя от гнева. – Завтра они будут танцевать на обгорелых обломках ваших Кораблей!
– Тише! – проскрипел Гальба.
Виний шагнул вперед, по своей привычке подняв руку:
– Моя позиция будет беспристрастной и уравновешенной. Я воздержусь от голосования.
Публика замерла в удивленном молчании – настолько неслыханным казалось происходящее. Виний не стал бросать вызов Марциану, но и не поддержал его, а ведь решения Триумвирата, судя по всему, принимались сообща. По всей очевидности, сказал себе Отон, распоряжения Марциана очень давно не встречали сопротивления. На секунду он почувствовал, как ослабла огромная ноша, давившая ему на плечи. Значит, не все потеряно. Напротив, Альбин и Альбиана не лгали.
Порочная улыбка разрезала лицо Гальбы. Он окинул их всех странным бессмысленным взором и еле слышно рассмеялся. Потом добавил задыхающимся голосом с нотками насмешливого веселья:
– Вот, пожалуйста, вы не в состоянии принять решения. И это я сумасшедший? Уж не более, чем вы – у вас не получается действовать ни так, ни сяк.
Не удостоив старика и взглядом, Виний продолжил властным тоном:
– В награду за мою снисходительность, проконсул, благодаря которой вы сможете покинуть этот зал, покинуть Урбс или остаться в Городе, как вам больше понравится, вы должны будете передать мне существо, которое вас сопровождает, – и которое не по праву носит имя покойной Плавтины, моей родственницы.
Отон ошарашенно поглядел на триумвира. Почему он с такой настойчивостью пытается заполучить молодую женщину? Он окинул взглядом зал. Камилла смотрела на него блестящими глазами, поджав губы. Марциан и Лакий присмирели, застыв бок о бок. Отон поискал Плавтину в плотной толпе, но не увидел ее. Он помедлил, выбирая слова. А потом заговорил глубоким голосом, очень медленно и четко, словно обдумывал каждое слово:
– Это создание принадлежит мне, Виний. Существует закон, который называется «право на остатки кораблекрушения», и по этому закону я становлюсь собственником всего, что подобрал с разбитого Корабля Плавтины.
– Это очень древний закон, – возразил Лакий. – Справедливость требует отдать Винию существо, которое разделяет его мемотип.
Бесчувственный и расчетливый по натуре, Лакий тем не менее отличался почти болезненной приверженностью закону. Отон знал об этом – и делал на это ставку.
– Применим тот закон, что древнее, – ответил он, – а тот, о котором говорил я, действовал еще в докосмическую эру. Мы Интеллекты. Мы действуем последовательно и методично.
– Хорошо сказано, – ответил Лакий. – Однако указ может…
– Постойте, – прервал его Виний, – а где она?
Придворные завертелись во все стороны в поисках молодой женщины. Публика начала приходить в замешательство: было ясно, что Плавтина исчезла. Отон разделял всеобщее удивление. Не могла же она улетучиться, в самом деле. А потом его взгляд встретился со взглядом Флавии, которая ограничилась насмешливой улыбкой. Он вздохнул с облегчением. Ему не придется ни сдавать ее, ни бросать вызов Триумвирату.
Взбешенный Виний неистовствовал:
– Найдите мне ее! Отон, если вы…
– Я не более повинен в этом, чем вы, – отвечал последний. – Вы сами видите, что она покинула Хризотриклиниум.
– Невозможно! – сказал Лакий, как громом пораженный. – Никто не может покинуть дворец так, чтобы меня об этом не известили. Нужно ее найти!
Придворные разбрелись. Виний кричал громче других, рассыпал отрывистые приказы всем и каждому. Над разбегавшимся в панике придворным стадом снова слышался страшный ледяной смех Гальбы.
Когда Отон осторожным шагом отступал к выходу, кто-то тронул его за плечо.
– Следуйте за мной, – шепнула Камилла.

IX

Плавтина вышла через главную дверь Хризотриклиниума, дворца Императора Интеллектов, прошагав мимо группы стальных преторианцев, обвешанных смертельным оружием, которые на нее даже не взглянули. У нее от волнения свело шею, когда далеко позади раздались изумленные крики и послышался нервный топот: придворные в гневе обнаружили, что исчез их козел отпущения, казнь которого должна была стать гвоздем спектакля.
У нее закружилась голова от того, как быстро стали развиваться события. Еще несколько минут назад она беспомощно наблюдала за тем, как спор принимает плохой для Отона оборот.
А потом ее схватила за руку чья-то маленькая ручка и потянула назад.
Не оборачивайтесь. Делайте вид, что так и надо. Я вас поведу. 
Это была механическая актриса – та, что чуть раньше играла роль Береники. Они обменялись взглядами, и Плавтина тут же ощутила в разуме маленького автомата сосредоточенную храбрость, твердую, как мрамор, убежденность. То, что настолько ограниченное и хрупкое создание в этом подавляюще огромном дворце может испытывать такие чувства, восхитило ее. Секунду Плавтина колебалась. Выходит, это и есть гид, которого ей обещал Анаксимандр? Или, напротив, неуравновешенные противники Отона готовят ей ловушку? Она вздрогнула, но решилась последовать за маленькой актрисой-автоматом.
Даже вне сцены ее жесты оставались порывистыми. И все же эта пародия на человеческую походку превращала каждый шаг актрисы в движение часового механизма, четкое, уверенное, но прежде всего – тихое, как у скачущей по ветке птицы славки. Они с Плавтиной лавировали между ног принцепсов и принцесс Урбса, которые были настолько заняты выяснением отношений на своем высочайшем уровне, что не заметили беглянок. Так они пробрались в глубину огромной залы, словно дети, ускользнувшие из-под присмотра взрослых. Затем маленькая актриса отодвинула тяжелый занавес и, вежливо и с улыбкой преклонив колени – это существо, казалось, было не способно вести себя иначе, нежели с крайней механической почтительностью, – пригласила Плавтину пройти за него. Там находился маленький альков. Ни один из аватаров присутствующих в зале Интеллектов, не смог бы в него проникнуть.
– Снимите платье, – шепнуло создание, выскальзывая из собственного пурпурного театрального костюма с тяжелыми складками, вышитого множеством золотых и серебряных нитей. Потом она сняла парик, обнажив череп, сделанный из тусклой металлической пластины. Без своего наряда она смотрелась неказисто, как ощипанная птица. Ее руки и ноги, покрытые искусственной кожей, соединялись только грубыми суставами из алюминия. Изящные формы были едва очерчены – примитивное кукольное тело, иллюзия женственности для зрителей, которые смотрят издали.
Плавтина расстегнула пояс, и платье упало к ее ногам. Следующие несколько секунд актриса тщательно распрыскивала какой-то спрей над каждым участком ее тела. Так они не почувствуют тепла . Удовлетворившись результатом, она взглянула на Плавтину своими чудесными глазами, прозрачными, как речная вода, и такими серьезными, что Плавтине стало неловко. Кто вы? Почему вы мне помогаете?  – спросила она.
Автомат расплылся в неестественной, умелой улыбке театральной маски – единственной, какая была ему доступна. Мы ждали вашего возвращения, повелительница . И, без всякого предупреждения, существо кинулось ей на шею. От прикосновения ледяной искусственной кожи Плавтина вздрогнула, птичьи лапки обвились вокруг ее плеч, тонкие пальцы вдавились в плоть. Объятие длилось всего мгновение, такое мимолетное, что Плавтина знала: после она будет задаваться вопросом, не привиделось ли ей оно.
Потом актриса отстранилась, будто ничего не произошло, и знаком попросила Плавтину надеть свою одежду. Идите к выходу. Потом, когда окажетесь на Форуме, поверните направо и не останавливайтесь. Шагайте, как я, будто вы машина . И она свернулась клубочком на полу у стены; всякое напряжение оставило ее тело, голова повисла. Легкий дымок вылетел из совершенного рта с вишнево-алыми губами: запустился механизм самоуничтожения.
Плавтина не стала задерживаться. Принцепсы Урбса скоро поймут, что она исчезла, и бросятся на поиски. Она шла, как во сне, посреди суеты, c оцепеневшим разумом. Никому не пришло в голову проверить, кто она, – ни в здании, ни снаружи.
Покинув окрестности дворца, Плавтина вдруг осознала, что вокруг нее собирается скопление автоматов. Они приближались так незаметно посреди царящей суеты, что она могла бы этого и не понять. Но хотя в физическом мире шаг был тихим, их разум был так переполнен ее образом, что Плавтине стало страшно. Ей захотелось броситься бежать, но тогда стражи, которые оставались поблизости, заметили бы ее.
Речь шла о сотне плебеев, которые скоро тесно окружили ее, ступая с ней в ногу. Теперь они вышли на один из широких боковых проспектов, которые звездой расходились от центра Урбса. По меркам этого места их нельзя было даже назвать сборищем. Плавтину пронзил страх, она рискнула взглянуть направо и налево. Ни один автомат не посмотрел на нее в ответ, но их души тянулись к ней, жаждая… чего? Она никогда не видела у ноэмов такого склада ума, смеси изумленного восхищения и покорности, лишенной агрессивности, неотъемлемой от желания, – благоговение, вот как это называлось.
Она резко остановилась, на сей раз не прячась, под мрачным красным солнцем. Странные создания – каждое чем-то отличалось от других, – были сделаны из беспорядочного нагромождения кусков металла, труб и лапок, и все это крепилось на более-менее антропоморфной основе. Их разумы, казалось, таким же образом собраны из чего придется – разнородные и одновременно единые, куда более разнообразные, чем все, что она когда-либо встречала на Корабле, где каждый из мириад тонких голосков был похож на других – или по меньшей мере имел фамильные черты, выдающие его изначальную принадлежность к одной с ними общности. Здесь же царило странное изобилие непохожестей, будто множество плохо настроенных инструментов нарочно издавали дисгармонирующие звуки. Если бы люди были телепатами, они испытали бы то же самое в их обществе – и сошли бы от этого с ума или просто перестали бы понимать друг друга.
Один из плебеев отделился от других и подошел к ней. Это создание, чуть ниже Плавтины, казалось еще менее похожим на человека – тело, сплетенное из металлических прутов и микросхем, откуда тут и там выступали сложного вида наросты – возможно, следы аварии или торопливого ремонта. От вида его лица с фасеточными глазами, запачканными давней пылью, собравшейся за долгое время принудительных работ, но сияющими умным светом, и металлической физиономии, похожей на театральную маску паука, Плавтине тоже стало не по себе. Она увидела, что губы у него, напротив, мягкие и тонкие и могли бы принадлежать одному из деймонов Отона.
Она… умерла?  – спросило это существо. И Плавтина поняла, что оно имеет в виду маленькую актрису. Она кивнула, не в силах ничего добавить. Разум ее собеседника запульсировал от смешанных чувств. Печали – ведь они были друзьями, но к тому же и радости, и гордости за то, что она совершила такое важное дело перед тем, как погибнуть. Плавтина не поняла: Такое важное?  Теперь уже ноэм кивнул. Следовать инструкциям. Служить. 
Все это было так жалко… Она потянулась разумом к удивительному созданию, а от него – к другим, ко всему этому маленькому сборищу, отверженному и презираемому. Спонтанным движением, почти спазмом сознания она окутала их сочувствием, а они в ответ посмотрели на нее, транслируя чувство полного, абсолютного доверия. У них не было никого, кроме нее. Они ждали ее – многочисленные, но брошенные, затерянные в огромном нечеловеческом городе, без всякой цели. Они боялись, что она никогда не вернется. И теперь испытывали такое облегчение, что у Плавтины на глазах выступили слезы. Они причастились в одно вечное мгновение и, застыв в нем, стали единым целым, пусть и оставались полноценными индивидами: у них даже были имена, у большинства – примитивные, простые серийные номера, у других – более сложные. За некоторыми даже признали фамилии. Тот, кто выступил вперед, прошептал в странной тихой манере, свойственной несчастным машинам, что его зовут Лено.
Лено?  Она ждала дальнейших объяснений. Он уклонился. Что тут еще скажешь? Они служат Ойке и Человеку. Его лицо исказилось в неловкой гримасе. Они – плебеи, только и всего. Что с них возьмешь. Шлак ноэматического века, отходы. Что вы хотите узнать? Разве вы не знаете всего? Разве вы уже не совершили чудо, объединив нас и защитив тогда, в прошлом, настолько далеком, что оно стало легендой? Вы дали нам язык – нам, у кого по большей части и рта-то нет! Что такого мы можем сказать, что вам не известно, повелительница? 
По толпе прошел испуг, и они спросили у Плавтины: Вы нас испытываете?  Она их успокоила. Я не заслуживаю такого поклонения, но принимаю вашу любовь. Лено обменялся взглядом со своими товарищами. Они задрожали от беспокойства и стали пританцовывать на месте от удивления и неловкости. Вы наша хозяйка. Мы повинуемся. Плебеи отдадут за вас свою никчемную жизнь.  Все остальные согласились. Плебеи?  – спросила она.
Но сколько вас?  Они не знали. Не считали. В конце концов, они не представляли собой ничего значимого. Пена, обломки. Есть и другие – не все собрались здесь. Других много. Сколько?  – настаивала она. – Тысяча?  Остолбенев, не в силах ответить, они лихорадочно перерывали собственную ограниченную память. Столько , – вымолвил Лено, что мы заполнили всю нижнюю часть Урбса. Разве вы – не та, кого мы так долго ждали, чей приход нам был обещан – единство машинного и плотского, квинтэссенция жизни, посланная нам Ойке, нашей хозяйкой? 
Плавтина в замешательстве окинула взглядом маленькое сборище. Теперь ей открывалась таинственная власть, на которую намекали Отон и его союзники. Осознавала ли прежняя Плавтина, занимавшая почетное место в Урбсе, весь масштаб этой власти? Возможно, нет. Все это было частью очень давнего плана, терпеливой подпольной работы, тайного клубка интриг, незаметного на первый взгляд, но укоренившегося в самых потаенных глубинах города, – в этом без всякого труда угадывалась рука Ойке и Скии.
Ей пришла в голову идея:
А Анаксимандр? С ним вы на связи? 
Лено поглядел на нее, не осмеливаясь ничего сказать, словно это было еще одно испытание. Плавтина с легкостью читала в его разуме: он не понимает, о чем его спрашивают. Ойке соткала сложную сеть со множеством переплетений, наделенную такой силой инерции, что она продолжит действовать еще долго после гибели создательницы.
Но сейчас хитрость Интеллектов терпела поражение перед искренностью и самоотверженностью, которые ощущались за всей мистической путаницей. Эти неказистые автоматы рисковали ради нее своей жизнью. Если в основе такой преданности лежит ложь, тогда Плавтина их распустит. Если нет – выполнит свой долг. И возможно, благодаря им наконец поймет причины своего странного воскресения.
Они почувствовали все это и в растерянности подошли ближе. Она что же, ничего не знает о миссии, с которой была послана к ним, и об освобождении, которое могла принести народу с задворок Урбса?
Ничего , – ответила она, – или настолько мало, что об этом не стоит и говорить. – Вам придется мне помочь. 
Наступила тишина – будто море отхлынуло от берега, собираясь в волну. Они задрожали от страха, начали испуганно переглядываться. Она смеется над ними? Или это новое испытание на пути к спасению? Ойке не была богиней , – пробормотала она. – Она не могла предвидеть всего. Это они знали. Предметом их поклонения была не Ойке, но Человек. Но ведь появление новой Плавтины , – объяснил Лено с ученым видом, – означает, что наша вера будет подвергнута испытанию, чтобы приблизить Его возвращение . А потом, поняла она, Человек их спасет. Следовательно, если она не будет знать, что делать, они ей помогут. Их способности были невелики, однако они могли видеть.
Плавтина внимательно поглядела на Лено. Несмотря на жалкий вид автомата, от него исходила странная харизматическая сила. Трудно было понять, откуда она берется. Все дело в образе его психического присутствия, в содержании их беседы, в тесте, из которого он слеплен… Ойке ли выбрала его? Плавтина едва не спросила, откуда он, кому служил, прежде чем капризом судьбы не оказался произведен в своеобразного вождя и командира плебеев… Но не успела. Группа вдруг заволновалась, и Лено неожиданно бросился в сторону, становясь между Плавтиной и неизвестной угрозой. Она вспомнила о преторианцах, их оружии и стальных когтях, и ее сердце забилось от ужаса.
Но нет. Аттик, быстрый, как кошка, пробрался через ряды потрепанных автоматов, чтобы оказаться к ней ближе. Он адресовал собравшимся насмешливую улыбку, поздоровался, вскинув руку, будто не обращая внимания на окружившую его маленькую толпу и на то, что в кулаках и в отростках там и тут блестели сталью ножи, молотки или примитивные камнеметы. После секундного замешательства автоматы набросились на него. Опешив от количества этих созданий, ни одно из которых не доходило Аттику и до плеч, он вдруг разозлился и оттолкнул двоих, прежде чем остальные успели его схватить.
– Спокойно! – закричала Плавтина.
После обмена мыслями казалось странным возвращаться к традиционной манере выражения, это ощущалось почти деградацией. Плавтина обошла Лено и приблизилась к деймону.
– Он со мной, оставьте его.
Все прянули в сторону так быстро, что на секунду Аттик потерял равновесие.
– Мы подозревали, что вы что-то задумали, и мне было любопытно, как вы смогли просочиться за пределы дворца. Но тут, госпожа моя, вы превзошли все мои надежды.
Она сухо ответила:
– Зачем вы за мной следите?
– Я обеспечиваю безопасность Отона. Никто не знает, что я в Урбсе. Стражам трудно отличить меня от других деймонов, сошедших с «Транзитории» официально, чье присутствие здесь должным образом зарегистрировано.
Он неопределенно махнул рукой, и Плавтина заметила еще троих бледных автоматов – распространенная модель на Корабле Отона – поблизости от толпы плебеев.
– Ваш хозяин не здесь.
– Об этом я знаю. И его вообще не найти.
По лицу Аттика пробежала тень беспокойства и опасения.
– Пока они думают, будто Отон – Корабль, он вне опасности. Если откроют правду, он покойник, а я присоединюсь к этим несчастным.
Он повысил голос, чтобы все его наверняка услышали:
– Нужно уходить, Плавтина. Эта толпа… привлечет чужие взгляды и преторианскую стражу. Скоро начнут прочесывать весь город, разыскивая вас. Они в бешенстве из-за того, что во дворце вы от них ускользнули. Я не могу защитить вас от них, а ваши соратники – тем более.
– Не беспокойтесь обо мне, Аттик. Вы знаете, что я могу себя защитить.
На лице автомата отразилось раздражение. Видимо, он вспомнил хорошую трепку, которую она ему задала.
– Как вам угодно. В конце концов, мы все ожидали, что вы вытворите что-то в этом духе, в духе прежней Плавтины.
– Вы даже рассчитывали на это, – добавила она.
Он улыбнулся со знающим видом и ответил:
– Той Плавтине приписывали странные способности и не менее странные знакомства, но тут, – продолжил он, поворачиваясь к Лено, – вы превзошли мои ожидания… Как поживает наш славный Лено?
Тот ничего не ответил, но пробурчал себе под нос несколько ругательств в адрес Аттика.
– Вы знакомы?
– Да, мы знакомы, – прошелестел Аттик. – Лено-управляющий. Или вернее будет сказать – Лено-сутенер?
Видя, что тот не отвечает, Аттик продолжил:
– Наш дорогой Лено – один из прислужников Марциана. Когда-то давно у нас вышла размолвка. Какая у вас профессия, Лено? Не хотите сказать госпоже ваших мыслей?
Плебей молча приблизился, встав рядом с Плавтиной, сжав кулаки и уйдя в глухую оборону. Высокий рост деймона его не пугал. Атмосфера наполнилась агрессией.
– Я сам за вас скажу, дорогой мой, – прошипел Аттик. – Вы были одним из палачей Марциана… а может, работали и на Нерона. У вас должны быть отличные рекомендательные письма.
– У вас неполная информация, ноэм, – выплюнул Лено. – Я уже несколько веков не служу Марциану. Ойке давно освободила меня из рабства. Какое-то время я изображал покорность, а потом скрылся в нижнем городе, чтобы служить ее великим целям.
Странным образом звуки, которые он издавал, – металлические, грубые, неловкие – контрастировали с ясностью его мысли.
– Ойке? – Аттик повернулся к Плавтине.
– Один из аватаров моей создательницы.
Он рассмеялся. Несмотря на встревоженный вид, в его глазах читалась хлесткая ирония.
– Тогда мы в отличной компании. Предатель, поменявший сторону благодаря частичке личности безумицы. Идемте, повторяю вам. Несмотря на огромную власть, которую дает вам союз с плебеями, надо уходить, возвращаться на Корабль. Там мы будем в безопасности.
– Никуда вы не пойдете, Аттик, – насмешливо ответил Лено. – Транзитная зона охраняется. Вы и трех шагов не сделаете, как вас пристрелят. Стражи будут прочесывать Форум и поймают вас.
Оба повернулись к Плавтине.
– Лено наверняка прав. Он здесь куда дольше, чем вы. И к тому же… Мне нужно тут кое-что сделать. Они пообещали помочь мне разобраться в важных вещах. Прежде всего – в моей собственной миссии.
Долю секунды она колебалась. Можно ли ему доверять? Она вспомнила их перепалку на Корабле. Аттик смотрел на нее снизу вверх, упрекая в потерях, которые Корабль понес в битве. Гнев его на самом деле был направлен на Отона, а объяснялся привязанностью Аттика к людопсам. Возможно, он не просто марионетка проконсула. Она может использовать его слабость – не для того, чтобы манипулировать, а чтобы помочь освободиться от связей, пленником которых он оставался. И, кажется, она в состоянии добиться этой цели – если действовать достаточно тонко.
– Я хотела бы, чтобы вы пошли с нами.
– У меня есть собственная миссия, моя госпожа, – ответил он нерешительно. – И я только что сказал вам, что это существо служит Марциану.
– Уже не служит. Я ему доверяю. Я прочла его мысли.
Она обратила взгляд на управляющего, будто его вид мог подтвердить ее слова. Тот в смущении ответил:
– Я служу лишь одному делу. А Отон в безопасности, лишь пока Плавтине ничто не угрожает. Она – центр всего.
– Для вас – возможно. Но для меня она – лишь часть сложной игры, главная фигура которой пропала. Я не знаю, что делать, «Транзитория» тоже.
Тревога, которую он пытался скрыть, проявилась в его взгляде. Плавтина была готова дать руку на отсечение: говоря о «Транзитории», деймон думал не только о Корабле, капитаном которого был Отон, но и о его пассажирах – людопсах. Значит, она не ошибалась. Против воли Аттика его верность Отону не выдерживала натиск противоречий. Напряженность, невидимые трещины – которых он, возможно, сам не замечал, – были готовы сломать скалу, где зиждилась его преданность проконсулу. С этим она могла работать. Нужно дать ему то, чего он хочет, – но добыть может только самостоятельно. Если она не ошибается, наступает нужный момент, kairos – минута, когда хирургу следует вмешаться и спасти больного от жуткой агонии.
– Вы все еще поддерживаете контакт с Кораблем?
Он покачал головой и показал на одного из своих помощников:
– Он может доставлять сообщения. Он официально зарегистрирован. Стражи его не остановят.
Она тронула его за руку умиротворяющим жестом.
– Вы располагаете Кораблем, готовым к войне, но опасаетесь что-то предпринять, потому что боитесь за хозяина. Поправьте меня, если я ошибаюсь.
Он опустил голову:
– Я могу передать послание Рутилию.
– Но Рутилий не посмеет ничего сделать, верно?
Аттик ничего не ответил. Плавтина продолжила, наконец открывая свои карты:
– Тогда передайте Рутилию, чтобы готовился к возможному… нападению. Скажите ему… Нет, прикажите, чего бы это ни стоило его гордости, убедить Эврибиада и Фотиду занять боевые позиции. Воспользуйтесь этим, чтобы дать приказ вашим агентам отступить. Не нужно их сейчас подвергать опасности.
Лицо Аттика расслабилось. Он хотел этого с самого начала, но не мог признаться даже самому себе. Теперь она дала ему повод преступить если не букву закона, то хотя бы дух.
– Вы осознаете, – сказал он, – что это означает передать командование «Транзитории» людопсам?
– Это единственное решение. Ими движет инстинкт выживания, и они поклялись прийти мне на помощь. Они сделают то, что нужно, и не побоятся рискнуть. К тому же они вас любят.
Он кивнул, улыбнулся ей – не без хитринки. Между ними родилось взаимопонимание, первые предвестники которого она ощутила, когда в первый раз встретилась с автоматом на Корабле, и когда он провел их в свой странный музей артефактов Человека.
– Вот как ловко вы все провернули, благородная Плавтина. Вы не посрамили репутации, которая закрепилась за вашим именем. И как мы теперь поступим?
Плавтина повернулась к Лено. Ему решать, как действовать дальше.
– Вы можете, – попросила она, – помочь нам пересечь Форум?
Его рот растянулся в веселой улыбке.

* * *

Предложение Камиллы не было плодом секундного побуждения. Иному Отон удивился бы – но подтверждение получил, когда они проникли в дворцовый комплекс через потайную дверь. Не со стороны Форума с его суетой, а с прилегающей улочки. Там их молча ждала группа слуг – длинных и тонких созданий неопределенного пола с бледно-зеленой кожей и преувеличенно вытянутыми черепами; с длинными миндалевидными глазами, подведенными кайалом. В руках они держали незаметные коробочки, которые Отон определил как энергетическое оружие.
Подвергаются ли они опасности? Настоящий Интеллект, чье сознание размещается в огромном бронированном Корабле, не выказал бы страха. Безопасность же Отона зависела лишь от его способности внушить, что и он – как Камилла – лишь временный аватар. Если выдаст себя малейшим колебанием, он – покойник. Он прошел вслед за принцессой в глубину ее апартаментов, полный апломба и безразличный к своей судьбе.
А Плавтина – что с ней теперь? Он потерял ее след одновременно с остальными. Ни у кого не получится быстро ее отыскать. Эта история подтверждала, что она, хотя бы частично, унаследовала странный талант своей создательницы. Еще одна нить в сложной паутине событий. Все шло не по плану. Его должны были встретить как спасителя, чтобы он смог заронить беспокойство и сомнение в сердцах врагов. Но они, кажется, его и в грош не ставят. Возможно, они сами решили проблему Уз и теперь затеяли ради него масштабную игру в прятки? Ему не хватало ключевой информации, он это чувствовал. В таких обстоятельствах невозможно отказаться от предложения Камиллы. Она могла помочь ему все переиграть. Или привести к гибели. Она была порочной и непредсказуемой, самовлюбленной и расчетливой, как все, кого проглотил и навеки преобразил этот проклятый город. Отон улыбнулся. Ситуация его возбуждала. Потому он и сосредоточил свою жизнь в этом единственном теле, обреченном на гибель: чтобы чувствовать экзистенциальную дрожь победы или поражения.
Ничего не зная о его размышлениях, Камилла крепкой рукой взяла его за предплечье и повела в лабиринт маленьких улочек. Невдалеке от дворца она потянула Отона по галереям, тут и там преграждаемым калитками, которые, казалось, вели лишь в тупики, а на самом деле представляли собой кратчайший путь вдалеке от прямоугольных артерий богатых кварталов. При виде его изумления лицо Камиллы разрезала высокомерная улыбка, и она прошептала:
– Удивлены, что не все знали об Урбсе?
– Ваша красота, принцесса, много веков освещала эти места, тогда как я ютился в темноте изгнания.
Она тихо рассмеялась.
– Изгнание, откуда вы привезли нам немало диковинок. Начать с этого создания, Плавтины – и с того, как элегантно вы выбрались из ловушки, которую вам расставили триумвиры.
– Верьте мне или нет, но в исчезновении Плавтины я не замешан.
– Значит, у нее больше возможностей, чем можно судить по ее скромной внешности.
Снова эта всезнающая улыбка. Она на миг сжала предплечье Отона, так легко, что он едва заметил.
– Но это не единственное, что вы привезли нам с Рубежей. И несмотря на суету вокруг этого призрака, мне думается, она не такая уж важная фигура в большой игре. А вот вы, напротив… Некоторые из нас не желают признать, что ваша победа меняет ход вещей. Что ваша удивительная сила может побить все их карты. И я не одна так думаю…
– Виний…
Она снова улыбнулась – на сей раз с ноткой нескрываемого презрения. Жесткое выражение ее лица остро контрастировало с удивительной тонкостью черт и наряда.
– Виний теперь мало что значит. Все, что он может вам дать, – время. Заметьте, время – это главное. Не будь его, Марций с Лакием съели бы вас заживо.
– Вы полагаете, я настолько беспомощен…
– Нет, Отон, но я думаю, что вы не представляете, насколько Урбс изменился за время вашего отсутствия.
– Изменился?
– Сегодня мы переживаем редкий ключевой момент. Такое время, когда достаточно легкого толчка в том или ином направлении, чтобы преобразить историю. Я думаю, настолько переломного момента у нас еще не было. Другие могут дать вам время, но я покажу вам будущее. И Виний знает это – вот почему он обратился ко мне, едва весть о вашей победе достигла дворца.
– Будущее, принцесса? Заманчивое предложение. Но продавцы такого товара часто его подделывают.
– Тогда следуйте за мной, я покажу вам будущее. А после сами решите.
По знаку Камиллы маленькая группка снова двинулась вперед осторожным шагом. Узкие улицы были почти пусты, время от времени по ним пробегали слуги или посланники с занятым видом; скромные фигурки с торопливой походкой, бросавшие на них испуганный взгляд и переходившие на другую сторону улицы. Лишь топот их ног по камням Урбса разбивал давящее молчание, а их тени почти исчезали под красным солнцем в вечном зените.
Они осторожно шли, держась у стен, по маленьким площадям, окруженным старинными домами со старомодным шармом и обшарпанными фронтонами, порой голыми, а иногда украшенными изобилием статуй в позах, символизирующих подлинную или мнимую славу их создателя. Белый мрамор под этим светом становился охряным, а охра – кровавой. Город, сказал себе Отон, кажется мрачным, будто он затаил дыхание, готовясь к разгулу насилия. Он не чувствовал себя в опасности, по темпераменту склоняясь к храбрости, а не к страху, но и ему пришлось признать, что все это может плохо закончиться. Он надеялся, что Рутилий сумеет проявить смелость, если «Транзитория» окажется под угрозой.
Погрузившись в размышления, Отон в последний момент заметил, что они добрались до цели. Он огляделся. За ними, с другой стороны маленькой площади, на которой они стояли, над ровными гребнями крыш вздымался купол дворца и горел тысячью огней, подавлял своими непропорционально огромными размерами. Они отошли не так далеко, как он думал, потому что петляли. А перед собой Отон увидел суровый квадратный фасад виллы, куда они, по всей видимости, и шли. Ее стены, к которым вело несколько ступеней, казались покрытыми грязью, так, что было не рассмотреть изящных graffites – переплетенных узоров, напоминающих цветочные, черных на белом фоне. Окна в высоту были больше, чем в ширину; их заграждали тонкие кованые решетки с изящными узорами – ветками, переплетенными и усаженными цветами, но это не ослабляло впечатления, что они имеют дело скорее с castrum, чем с местом для отдыха. Низкая массивная дверь бесшумно открылась, и существо, выглядящее точной копией автоматов из их эскорта, скупым жестом пригласило войти.
Камилла вошла первой. Наверняка здание выглядело дворцом лишь снаружи, а в реальности было чьим-то летним домиком – скромным вместилищем для празднеств, не местом силы. Квадратная постройка обрамляла дворик под открытым небом, украшенный большой бронзовой чашей. В той части, что выходила на улицу, прежде, должно быть, находился просторный банкетный зал, с потолком высотой в десять человеческих ростов, невидимый снаружи, и с большими застекленными дверями, ведущими во двор. Двери эти открывались на большую лестницу с величественными ступенями из гладкого камня, украшенными изящными рисунками. Другая сторона здания, высотой едва в два этажа, явно была другого стиля – не такого величественного, более вычурного, с витыми колоннами по углам и балконами, держащимися благодаря подпорным аркам, так изящно сработанным, что казалось, они сделаны из кружев.
От всего этого остались лишь руины. Не те, что образуются со временем путем медленного распада, – казалось, тут побывал какой-то гневный монстр, руша все на своем пути. Покрытая пылью мебель, разбитая или разобранная на части. Стена, отделяющая банкетный зал дворика, рассыпалась, превратившись в кучку песчаника. Камни со всех сторон поедены мхом – и не в переносном смысле: едкая жидкость, казалось, пожирала их, сглаживая ребра и оставляя на поверхности длинные глубокие борозды. Даже статуи, когда-то бывшие украшением двора, теперь превратились в лишенные конечностей, почти неузнаваемые наброски человеческих фигур.
Поднявшись по лестнице, он заметил, что через хрупкую мозаику у его ног пробиваются мощные растения темно-зеленого цвета. Они проросли в полу во многих местах, образовав подобие тонкой сетки, которая рвалась от одного прикосновения. Чуть дальше та же зелень разрасталась смелее, разбрасывая повсюду толстые, одутловатые, упрямые лианы, которые бесконечно ветвились, захватывая всякий твердый предмет, о который могли обвиться. Двор был весь устлан этим растением, лежащим глубоким и рыхлым слоем: первые поколения, сгнивая, питали молодую поросль, лето за летом, зиму за зимой в необыкновенном сплетении. Отон проследил взглядом за лианой, которая одним разлохмаченным концом опоясывала ступеньки до самой чаши, заросшей сорняками, и уходила под воду. Тут и там на ровном стебле выступали плотные выпуклости размером с человеческую голову. Отон с любопытством приблизился к одной из таких семенных коробочек, похожей на твердую ореховую скорлупу грязно-коричневого цвета. Он осторожно похлопал пальцем по сетчатой поверхности – и, словно одного прикосновения хватило, чтобы пошатнуть это странное растительное образование, выпуклость задрожала. Отон убрал руку, и семенная коробочка раскрылась с сухим звуком, обнажая содержимое – пористую магму желтовато-белого цвета, почти жидкую, но не совсем, и закручивающуюся сложными извилинами.
Он распрямился. Камилла, стоя рядом, радостно улыбалась. Прижав указательный палец к губам, она знаком велела ему склониться вместе с ней над этим странным организмом. Скоро крошечные зародышевые корешки тусклого серого цвета, почти прозрачные, потянулись вверх из липкой субстанции в семенной коробочке, нащупали поверхность, за которую можно уцепиться – неважно, материнский организм или голый камень. Если приглядеться, было видно, как густой сок бежит по внутренностям этих странных невесомых корней и собственной силой заставляет их расти. Скорость роста ошеломляла: несколько сантиметров всего за минуту. За год будет… Отон понял, что это чудо природы разрушило стены и статуи на вилле. Он быстро поднялся и повернулся к Камилле.
– Я удивлен, что такой биологический агент разрабатывался внутри Урбса.
– Мое присутствие требовалось здесь, а я не хотела, чтобы этот опыт «разрабатывался», как вы изволили выразиться, на моем Корабле.
– А разве это не риск для Урбса? Этот… эта штука мне кажется опасно живучей.
– Вы правы.
И снова ее изящные черты преградила улыбка, словно барьер, тогда как взгляд оставался холодным, далеким, непроницаемым для любой эмоции. Она продолжила:
– Это единый организм, и я не знаю, подходит ли ему термин «растение». Посмотрите вокруг! – воскликнула она. – Ну же, посмотрите!
В самом деле – это бросалось в глаза. Бесконечные разветвления и переплетения. Маленький бассейн в центре служил им запасом воды; легкий бриз шевелил стебли. Густые лианы обменивались жидкостью. Пазухи открывались и закрывались. Пусть медленно – однако все вместе было наделено удивительной, почти животной подвижностью.
– Клянусь Концептом! Чего вы добиваетесь, в конце концов, с этой… штукой? Это что, оружие?
– Оружие?
Она расхохоталась. Пронзительным, неконтролируемым, слегка безумным смехом. В тысяче лиг от сдержанности каменной статуи, которой она казалась до этого момента.
– …Оружие? – повторила она. – Нет!
Она указала острым пальцем на беловатую массу, заполнявшую полураскрытую луковицу, на которую Отон против воли посмотрел снова, с отвращением и интересом одновременно.
– Это носитель для ноэмов. Вы понимаете, Отон? Мы унаследовали от нашего человеческого прошлого грубый предрассудок, который не оправдывает ничто, кроме нашей собственной слепоты, – будто субстрат для наших операций над сознанием может быть только животным или механическим. Да и животный нам претило использовать. О, я знаю, что некоторые перенесли часть своего разума в полубиологический мозг, как этот идиот Марциан, который только и желает собезьянничать с Человека. Но в этом нет необходимости. Стая мышей в достаточно сложном лабиринте может заменить логическую машину.
Оно думало – в каком-то смысле. Отон по-новому взглянул на еле заметные движения, совершаемые монструозным растением. Вычислительный оператор. И ведь это единый организм, который в теории способен покрыть собой всю планету, если дать ему время. Отон подавил всякие эмоции и проговорил нейтральным тоном:
– Это известно давно, Камилла. К чему вы клоните?
Она, казалось, не услышала его замечания. Все больше воодушевляясь, начала ходить взад-вперед, перешагивая через огромную растительную массу так, будто той не существовало и будто собственное тело ей уже не принадлежало. Ее зеленое платье волочилось по полу, бахрома испачкалась в перегное, покрывавшем пол.
– Главное, Отон, – не сам организм, а его стойкость и то, как он размножается. Когда все будет разработано окончательно, я переведу в него основные структуры моего «я». Эта матрица навсегда и самым сокровенным образом запишется в каждую клетку ткани носителя. Вы понимаете, Отон? Я надеялась, что уж вы-то, из всех, посмотрите не таким зашоренным взглядом на то, что я пытаюсь совершить!
Он дал ей выговориться, испытывая одновременно страх и любопытство – куда их это заведет?
…Каждый организм, каждая почка, каждая спора, куда бы она ни перенеслась, будет экземпляром меня самой. Сознательным ли? Без сомнения, нет. Однако наделенным настоящим инстинктом выживания. Способным самостоятельно преобразовать враждебную планетарную среду, добыть питательные вещества из камня, очистить самую радиоактивную воду, наслаждаться кислотными или серными дождями… Это совершенное создание. Оно может пережить практически все. То, что вы тут видите, – примитивная версия, лишенная способности производить споры.
Но скоро, как только закончу работу, я высвобожу его репродуктивную силу и отправлю семена на завоевание десятков тысяч планет, любых, на какие их занесет космическим течением. И везде, где приземлится хотя бы одна спора, за несколько лет разовьется целая экосистема, и ее плоды завоюют каждую экологическую нишу. Планетарные создания будут множиться по всему космосу…
– А если, – сухо прервал ее Отон, – ваш органический носитель повстречает другие формы жизни?
– Он их уничтожит, – ответила Камилла, и в ее взгляде сверкнул лед.
Она решительно подошла к Отону – своей змеиной, чувственной походкой. Он еле удержался, чтобы не отступить. В его сознании сложилась картина – образ огромной вселенной, наполненной исключительно Камиллой. Обедневший мир, лишенный смысла из-за размножения идентичных мемов.
– А Человек?
– Мой проект не идет вразрез с его интересами. Я могу вписать ключ, который заставит споры отступить при контакте с человеческой ДНК. Я думала об этом – буду подчиняться Узам, пока вынуждена. А потом…
– Потом все это не будет иметь значения, поскольку вы лишитесь сознания.
На ее лице появилось выражение триумфа. Ее улыбка теперь была радостной.
– Сознание… Для выживания оно бесполезно. Это артефакт, иллюзия, которую нам завещали наши человеческие создатели и за которую цепляются ноэмы. Я вижу дальше. Совершенно необязательно обходить Узы, если у нас больше не будет сознания. Я начну распространяться посреди звезд, в стольких мирах, что их невозможно посчитать. Я буду рассеивать семя на планетах и астероидах, в геометрической прогрессии, в движении, которое ничто не сможет остановить. Я буду развиваться – ведь этот организм создан для развития. Кто знает, возможно, он покорит и сам космический вакуум! Ах, близок день, когда я закончу исследования и установлю первый плацдарм. И тогда, Отон, я сожгу себя, оставив место для мириад новых Камилл, избавленных от всех барьеров, которые человек навязал Интеллектам! И я стану свободной в этой вечной жизни, что будет мне дана! Вот, Отон, моя цель!
Он ничего не ответил, глядя, как она приближается – изящное создание, живая метафора искушения в век ноэмов. Обрести покой, забыться в уверенности в себе – вот что она, на самом деле, предлагала совершить. Отказаться от вечного изгнания отравленного эго, источника тысячи мучений, и стать неотъемлемой частью вселенной, как камни планет, водород звездных облаков или реликтовое излучение. Он посмотрел на Камиллу посреди ее странной ползучей растительности, на руинах дворца – богиню-мать извращенной, искусственно измененной природы. Задумался, сколько лет эта лихорадочная, кощунственная мечта терзала мудрую, рассудительную Камиллу.
– Ну а я здесь при чем? Что общего у моей цели и вашей мечты о славе? Вам не хватает Марциана, Лакия и Виния?
– Марциан?
Она презрительно фыркнула.
– Марциан стал скорее помехой, а не помощником. Он цепляется за тщетный поиск Человечества. Он пленник прежней модели – устаревшей и абсурдной. Его исследования могли бы сблизиться с моими. В конце концов, разве мы оба не желаем выйти за рамки нашего удела? Но на самом деле он хочет не выживания. Его исследованиями движет мелкое тщеславие. Думаю, он уже близок к определенному результату. Знаете ли вы, что он работает над тем, как исказить базовую программу, чтобы пошатнуть Узы в собственном сознании? Ради этого он причиняет себе нестерпимую боль, которая усиливается каждый день и почти сводит его с ума. Он желает, чтобы Урбс застыл в полной неподвижности, чтобы наскрести необходимое время. И всякую инициативу видит как угрозу своим планам. Поэтому он и противостоит вам. Пока Марциан меня игнорирует. Он считает, что я такая же безобидная, как Гальба. Но в скором времени, когда я закончу, и мой план станет очевиден для всех… Он обернется против меня. И в этот момент вы будете мне нужны.
– Кто вам сказал, что я не рассматриваю ваш проект в качестве конкурента своему? – Камилла стояла теперь совсем близко, ее совершенное лицо касалось его собственного, а тонкие светло-русые волосы придавали ей благородный вид, словно она была филигранным ювелирным изделием.
– Ну же, Отон… Вы желаете построить себе империю. Располагаете уникальным оружием, о котором я ничего не знаю, но которое делает вас непобедимым. Вы хотите власти и побед. Но я наблюдала за вами и уверена, что вы по-прежнему подчинены Узам. Я могу помочь вам подняться на первые ступени к трону и сделать вас преемником Гальбы. Мой дядя на грани гибели. Вы видели его – разум ослаб. Взамен вы используете вашу удивительную силу, чтобы защитить меня – а может, и Виния, если он останется на своем месте. Я не прошу ничего другого в обмен на мою поддержку. Вы отринете сказки, которые Плавтина давно вбила вам в голову, – поиски Человека, все эти идеи со старой планеты. Вот условия нашего договора. И ничего больше. Что до будущего… Вселенная широка. Что вам с того, что я займу уголок, да хоть бы и половину Млечного Пути? Для ваших амбиций всегда останется место.
Она – сумасшедшая и представляет опасность, без всякого сомнения, – но в ее руках были ключи, открывающие двери власти. Отон принял эту странную и быструю перемену в судьбе и союзе – настолько свойственную образу мыслей Интеллектов, искусных в интригах и пожираемых амбициями. Он забыл о причинах, по которым явился ко двору и отмел всякие размышления, предвкушая лишь наслаждение собственной славой. Он уже знал, что примет предложение Камиллы: в затянувшейся игре во власть, которую затеяли принцепсы Урбса, не существовало альтернативы. Кратковременный выигрыш, долговременный риск. Риск, который появится через много веков, и тогда Отон сумеет с ним справиться. За одну секунду он перебрал в своем сверхчеловеческом уме все возможные средства избавления от растительности. В крайнем случае, создаст конкурирующий организм, способный высушить биотоп существа-Камиллы, чтобы оно умерло от истощения. Отон сумеет. Он дал жизнь целой планете.
Он посмотрел Камилле в глаза, увидел там ожидание и желание, сдержанное, но яростное, которое мог удовлетворить лишь победитель. Герой, который уже планировал ее смерть, – тогда как она наверняка придумывала способы избавиться от него. А может, они найдут компромисс, чтобы не убивать друг друга еще какое-то время, и так далее. Так делаются дела в Урбсе.
Плавным жестом она вложила свою изящную ручку в ладонь бога-статуи и приоткрыла – сперва легко, а потом более настойчиво, – двери своего разума.

* * *

Группа плебеев удивила их, построившись квадратом в несколько рядов. Одним мановением руки из сумок, что они несли, и из потайных карманов на теле возникла пестрая переливчатая ткань: сценические костюмы, украшенные бубенцами, вуалями и лентами. Другие обрывки ткани, прикрепленные к металлическим стержням, выполняли роль боевых штандартов и эмблем; те, кто нес их, встали вперед под бой барабанов, которые скоро загрохотали в такт. Лено и сам загримировался вместе со своими сторонниками, и после секундного колебания даже на Аттика, состроившего гримасу безнадежности, водрузили шляпу Скарамучча. Вокруг него несколько плебеев встали на ходули: так Аттик пройдет незамеченным, несмотря на свой высокий рост. Что до Плавтины, она уже была переодета театральной актрисой, и поскольку роль эта была благороднее, чем у акробатов, Лено галантным жестом пригласил ее присоединиться к механическим куклам, которые все в малой степени походили на ту, что играла Беренику в хризотриклиниуме. Замаскировавшись таким образом, они вышли из узких улочек и промаршировали вперед, среди бела дня, и все же невидимые, стараясь, чтобы их заметили, – таким образом оставаясь незамеченными. Время от времени Лено своим самым громким голосом рекламировал труппу, которая, благодаря ловкости и знанию классического репертуара, очаровывала всех окрестных Принцепсов и не имела себе равных ни в высокой части Урбса, ни в низкой. Никто не обращал внимания на этот цирк. Над Форумом витала нерешительность, и всякий, казалось, торопится вернуться домой, как при штормовом предупреждении.
Они направились к Курии и проскользнули в тень базилик. Встречные прохожие уходили с их дороги. Но чем дальше они двигались, тем больше Лено, казалось, ослабевал от страха. Он ускорял темп, как мог, но ему все было мало; он торопил, без конца щелкая языком, советовал им принять самый естественный вид, хотя при этом не мог удержаться от того, чтобы каждые две минуты не посматривать на других через плечо. Бойцы Лакия пока ограничились тем, что обогнули широкую площадь и встали в проходах – там, где земля расходилась под ногами и широкие отверстия вели на более глубинные уровни. Плавтина сказала об этом Лено.
– Они инвертируют гравитацию в проходах. Никто не сможет войти в верхний Город или выйти оттуда. Потом они прочешут его частым гребнем, чтобы найти вас.
– И что вы собираетесь делать? – презрительно спросил Аттик. – Проходить сквозь стены – одно из множества ваших умений?
– Существуют альтернативные пути, – сухо ответил тот.
Он говорил с деймоном ровным безразличным тоном, в котором сквозила неискоренимая ненависть собаки к волку, домашнего животного к своему дикому родственнику. А разум Аттика, закованный в протоколы безопасности «Транзитории», ничего не мог понять в бесконечной болтовне плебеев – иначе они, возможно, предстали бы в лучшем свете, чем позволяла их внешность, чересчур напоминающая промышленные отбросы.
Когда две трети Форума остались позади, Лено указал им на здание вдалеке, в четырех улицах от Курии. Это была приземистая, низкая постройка без отделки, в форме креста – примитивная базилика, какие строили когда-то в греческой части Империи или в пещерах Титана, лишенная ненужных украшательств и даже фасада, который указывал бы на ее назначение. Она почти скрывалась в тени более крупного строения. Последнее представляло собой памятник войне на Рубежах – скопление эпичных статуй. Каждая из них изображала Интеллекта, погибшего в битве против варваров, в виде сверхчеловека. Некоторые из них держали в руках архаичное оружие, мечи или копья – эта деталь показалась Плавтине абсурдной.
– Храм? – нервно спросил Аттик. – Я никогда не замечал эту постройку.
– Экклесия плебеев, – желчно ответил Лено, – ее никто не замечает. Место, где собираются те, у кого нет хозяев. Построено нами, с разрешения принцепсов.
Они вошли. Из-за контраста между ярким алеющим светом снаружи и сумерками в храме Плавтине понадобилась пара секунд, чтобы адаптироваться. Она была настроена спокойно, более решительно и позитивно, чем должна была бы в подобных обстоятельствах. Объяснялось это без труда: ей куда больше нравилось действовать, чем ждать с неприятным ощущением, которое испытывает попавшее в ловушку животное. И может, дело было в легком пьянящем чувстве от того, как хитро она ускользнула от властителей дворца. Плавтина остановилась перевести дыхание, так что всем тоже пришлось затормозить. Я больше не могу , мысленно запротестовала она. Я состою из органов и мышц, а не из металла, как вы. Дайте мне минутку передохнуть.  У нее и самом деле начинало сосать под ложечкой.
Но все пошло по-другому. Группа плебеев набросилась на них с Аттиком, ухватив своими странными конечностями – кто почти человеческой рукой, кто механического вида клещами. Плавтина запротестовала, принялась отбиваться. Голова у нее кружилась. Когда ее схватили и подняли над землей, она уже не разбирала, что ее окружает – какое просторное, почти пустое пространство.
– Это ради вашего блага, – закричал Лено. – Не вырывайтесь!
– Отпустите меня, вы, куча металлолома! – взвыл Аттик, не в силах защититься от толпы.
Плебеи донесли их до середины здания, где зияла темнотой яма метров десяти в диаметре без заграждения.
– В конце пути просто расслабьтесь, – сказал Лено, – вы приземлитесь на ноги.
И послал Плавтине единственную мысль, в которую вложил всю силу своего убеждения, умоляя ее довериться им. Она устала и перестала вырываться, расслабилась в их руках, словно была святой реликвией, статуей божества, по странной инверсии, из-за которой в этом постчеловеческом мире плоть превозносили больше, чем материю и идею, вместе взятые. Что до Аттика, он продолжал отбиваться, как зверь, извергая непрерывный поток ругательств. Но это ничего не изменило. Автоматы бросили их в пустоту.

* * *

По другую сторону Урбса, где мрамор краснел в лучах Проксимы Центавра, на фоне темного ангара, созданного для Кораблей размером с город, в отсеке, скрытом в глубине судна, небо голубым плащом накрыло тропический остров. Он выглядел так, будто его украли из какого-то архипелага изначальной планеты, чей белый песок едва возвышался над волнами.
Эврибиад отогнал желание потянуться и выскользнул из постели. Фотида, которая свернулась рядом калачиком, расправив уши на подушке, что-то прорычала, но не проснулась. Тонкие золотые лучи, пронизавшие стену бамбуковой хижины и усыпавшие комнату мириадами солнечных пятен, не смогли ее разбудить. Ничего удивительного – это было короткое затишье после бури.
Он залюбовался нежным изгибом пасти Фотиды и ярко-розовыми губами, из-под которых выступали мощные ослепительно-белые клыки. Эврибиад подавил желание дотронуться лапой до ее черной блестящей шерсти. Счастье кроется в редких моментах, наполненных присутствием любимого существа, и ощущается как никогда остро, если к этому существу возвращаешься после долгой разлуки. Ничего тут не скажешь – остается только блаженно улыбаться, что он невольно и делал. Людопес отвернулся, поправил набедренную повязку и пошел умываться.
Рутилий ждал его у двери – прямой и бледный под светом уже слишком горячего солнца, будто призрак, вдруг вернувшийся из хтонической ночи и обивающий пороги живых. Эврибиад едва не шарахнулся назад от видения. Рутилий мгновенно вскочил и ухватил его за запястье.
– Не пугайтесь, мне нужно с вами поговорить.
Он сказал это своим наименее неприятным тоном – в его случае это означало скорее ворчание, нежели лай. Эврибиад отошел от двери и попытался расслабиться. Он не хотел, чтобы решили, будто он боится.
– Как вы сюда добрались?
– Вы думаете, что можете перекрыть все подходы в таком огромном пространстве?
– Конечно, нет, – усталым голосом ответил кибернет. – И все же…
Рутилий утомленно пожал плечами:
– Да в конце-то концов… На дне моря, недалеко от острова, множество люков. Вам понадобится специальное оснащение, чтобы до них добраться.
Лицо Эврибиада исказилось в агрессивной улыбке, обнажившей острые сверкающие зубы. Настал его черед пожать плечами, и он постарался сделать это с легкостью, которой не ощущал.
– В конце-то концов, как вы сказали, я об этом догадывался, но все же это интересная информация.
– Не ломайте голову, придумывая, как их заблокировать, – ответил Рутилий, словно прочтя его мысли. – Мне не слишком хочется регулярно здесь гулять.
Он потянул Эврибиада в тень, под фиговое дерево. Казалось, от жары ему нехорошо, как живому существу, – у него ведь не было шкуры, защищающей кожу. Задумавшись, деймон какое-то время рассматривал ствол, сплетенный из множества спутанных корней. Эврибиад сел на корточки и замолчал. Отношения у них с Рутилием по природе своей были сложными. Все из-за грубого характера автомата, а еще – из-за того, что тот был помощником Отона и исполнителем его воли. Но Рутилий поддержал Эврибиада, когда кибернет принял решение лететь на «Транзитории», в присущей ему сухой манере, без ненужных слов и лишних расшаркиваний. Если он пришел поговорить – значит, у него есть веская причина. На контрасте с ним Аттик, хоть и утверждал, что на их стороне, слишком много лавировал и измышлял, чтобы Эврибиад мог ему доверять. Не считая унижения, шепнул тихий внутренний голосок, которое Аттик нанес ему в бою.
– У меня сообщение от Плавтины, – начал Рутилий. – Ситуация вне вашего маленького райка складывается сложная.
– То, что происходит снаружи, интересует нас не больше, чем вас – то, что происходит внутри.
– Придется заинтересоваться, если от этого зависит жизнь Корабля.
– Все так серьезно?
Рутилий настойчиво посмотрел на него. В его глазах и складках рта таилось сдерживаемое беспокойство. Тут что-то привлекло внимание автомата, сидевшего лицом к хижине. Долю секунды спустя оттуда вышла Фотида. Эврибиад про себя удивился тонкости слуха этого создания – если только речь не шла о другом, более эзотерическом органе чувств. Фотида подошла к ним большими шагами и остановилась прямо перед гостем, сощурившись и уперев лапы в бедра, прямая и несгибаемая, несмотря на ее смехотворный, по сравнению с Рутилием, рост.
– Надо же, какой сюрприз, – резко сказала она.
Она повернулась к Эврибиаду. Он почувствовал, что дело не только в конфликте между людопсами и Отоном, – Фотида была не рада вторжению деймона в такое время, на заре ночи – первой за долгое время, – которую она провела с супругом. Устремив на Аттика мечущий молнии взгляд, она спросила:
– Что ему надо?
Эврибиад ответил сам, постаравшись сохранить настолько нейтральное выражение, насколько было возможно.
– Рутилий желает провести с нами переговоры.
– О чем?
Оба повернулись к бледному силуэту, который в данный момент посвятил себя изучению земли под ногами со вниманием, достойным геолога. Приглушенным голосом он сообщил им:
– У меня нет времени с вами торговаться. Все пошло не так, как мы думали. Отон, кажется, старается попасть в ловушку, Аттик же потерял его из виду. За Плавтиной охотятся стражи Города.
– Какого еще «города»? – спросила Фотида.
– Единственного и неповторимого, вы, шайка варваров, – проворчал деймон. – Аттик и Плавтина думают, что вы сейчас лучше других справитесь с командованием. Я пришел к тому же выводу. Отон пошел на необдуманный риск. Гнев наших врагов может с минуты на минуты обрушиться на нас. Скажите вашим слугам, чтобы вернулись на свои посты.
– Но, – начала она осторожно, – вы же понимаете, что, если «Транзитория» окажется в нашей власти, мы не откажемся от нее по доброй воле?
Рутилий ничего не ответил, но поднял глаза к небу, словно готовился молить Отона о прощении.

* * *

Камилла сильнее сжала руку Отона, и тяжелая тишина накрыла двор разрушенного дворца, покрытого странным растением, способным к расчету. Их сознания коснулись друг друга, установили точки ограниченного контакта – его едва хватило для взаимного поверхностного возбуждения. Потом с молниеносной скоростью подпрограммы поделились параметрами, выстроили переходы, выявили и устранили незначительную несовместимость – так музыканты подлаживаются друг под друга перед началом концерта, и каждый тщательно настраивает свой инструмент, чтобы позже отказаться от индивидуальности в пользу целого – более возвышенного и гармоничного. Был восстановлен протокол связи – не слишком тонкий и не очень сложный. Это был настолько древний и примитивный протокол, что в глазах и Отона, и Камиллы он обладал своеобразной магической аурой. В обычное время ноэмы им не пользовались: мгновенная связь свелась к обмену информацией между сущностями, обладающими идентичным мемом и происходящими из одной матрицы, тогда как их общество распадалось на множество существ, настолько же эгоцентричных, как люди в свое время. Таким образом Интеллекты воссоздали миф о внутреннем мире, об этом древнем различии между публичным и частным, душой и телом. Они общались с помощью речи и внешних сигналов, могли бы слиться в единой широкой сети, но предпочли одиночество и вечный диалог души самой с собой. Открытие разума другому путем прямого с ним взаимодействия стало чем-то непривычным, редким и ценным, поступком обжигающей силы и глубины, примирением; таким абсолютным, сильным даром, что за ним стояло нечто большее, чем простое общение. Отон уже переживал такой опыт в далеком прошлом, и он определял его действия в течение целого тысячелетия. Внутрь просочился страх. Такая безвозвратность, такая уязвимость… Готов ли он? Не слишком ли высока цена? На мгновение – не дольше, чем перемещение фотона на планковскую длину – он отступил назад.
Но Камилла бдела. Она нежным жестом напомнила о своем присутствии, призывая Отона продолжать. Власть, нашептывала она его сознанию. Безраздельное господство, абсолютная свобода, которая означает подчинение остальных – всех остальных. Поодиночке они этого не добьются – из-за диалектической игры их соперничающих стремлений или же из-за масштаба космоса, Млечного Пути, по сравнению с которыми Урбс – песчинка. Таким было ее обещание. Ставка в игре не терпела колебаний. Отон оставался в подвешенном состоянии. Однако такое положение шло вразрез с его глубинными побуждениями. Действовать – вот чего он желал. Внезапно он с новой энергией устремился в процесс коммуникации.
И тогда они разделили сознание, открываясь друг другу, переходя из реальности в идеальный мир, от восприятия внешнего мира к событиям внутреннего, от разделения к единству. Программы обнаруживали себя и приспосабливались друг к другу, образовывая потоковые узлы информации. Так они адаптировали свои потоки данных – водопады с непрестанно льющейся водой – к установкам друг друга, все быстрее и быстрее, пока не образовали единую расчетную мощность с единственным сознательным субстратом и не создали место со странными и тонкими математическими характеристиками, наделенное холодной вневременной красотой, – их общее убежище, где встреча могла пройти идеально, поскольку не зависела от условий времени, истории и любых разногласий, которые отравляли их и удерживали поодиночке в частном пространстве собственного мнения. В этом было счастье – слово «удовольствие» не вязалось с происходящим – идеал, чувство завершенности, тем более абсолютной, что они раскрывались друг другу в абстракции. Ведь смешивая сознания, становясь все ближе, так, что уже нельзя было отличить одного от другого, они отказались от примитивного отношения к миру, которое называют ощущением и которое не могло дать существам, рожденным в абстракции ничего, кроме смутной фрустрации.
Они стали одним. Реальность теперь касалась их лишь тонкой, едва ощутимой струйкой, о которой они быстро забыли, и мгновенно пересекли тысячу реальных миров, пребывая во взаимном созерцании, граничащем с блаженством – поскольку оно было лишь восприятием себя. И так, сложившись в закольцованный, совершенный космос, объединились, став ближе, чем могли бы стать плотские любовники, в сокровенности, которая никогда не потускнеет от телесной усталости; сокровенности неразрывной, абсолютной, закрытой в себе самой.
Отон ликовал. В самых глубинных слоях его сознания, далеко от поверхности, там, куда никогда не проникал дневной свет, проснулось чудовищное животное, все сотканное из превосходства и вожделения. Власть наконец была на расстоянии протянутой руки – благодаря Камилле. Она являлась детищем Гальбы, созданным на основе глубинных структур своего творца – того, кто господствовал над остальными, и кто продолжит господствовать, пока его тело не разобьется на тысячу осколков, или пока кто-то другой не свергнет его, убив однажды в ночи. Никогда Отон не был так близок к осуществлению намеченной цели, и цель эта стоила любых жертв, капризов судьбы и клятвопреступлений. Он причастится к славе, неотделимой от Камиллы, а она поднимется на такую высоту, какой он смел надеяться достигнуть только в кровавом бою. Он усиливал хватку, снова и снова, пьяный дикой, безграничной радостью, к которой Камилла непрестанно подталкивала его в головокружительном движении взаимного проникновения. «Теперь мы – одно», – прошептала она, когда они слились друг с другом. И Урбс, если они захотят, будет принадлежать им – как и власть над Вселенной.

* * *

Достаточно оказалось поддаться манипуляторам силы тяжести. Сильный воздушный поток в темноте, короткий, но сильный приступ тошноты, пол и потолок, поменявшиеся местами, – и Плавтина приземлилась на ноги почти без усилий. В нескольких шагах от нее Аттикус, который отбивался, изрыгая проклятия, свалился кулем вниз головой. Он вряд ли сильно ушибся – пуще всего пострадала гордость, – поскольку он тут же вскочил и огляделся с вызывающим видом. Плавтина жестом велела ему успокоиться. Перед ними стояла впечатляющая толпа плебеев.
Сколько же их ждет в этом огромном ковчеге? Нельзя сказать в почти полной темноте. Здесь – ни проблеска умирающего света Проксимы Центавры. Освещение сводилось к разрозненным источникам – биолюминесцентным цилиндрам тут и там, механическим глазам, из которых лился слабый свет, сгенерированный внутри цилиндра или отраженный – красный или белый, в зависимости от его происхождения. В этом минимальном освещении постепенно открывались безумные размеры зала, стены которого в далеком прошлом наверняка были так же безудержно украшены, как и во дворце. Они образовывали идеальную окружность, а колодец, из которого они вылетели, был ее математическим центром. Напротив них возвышалась дверь невозможных размеров с двумя створками в обрамлении впечатляющей прямоугольной рамы – эта дверь вела внутрь. Над ней – фронтон такой же формы и настолько же массивный, украшенный трудноопределимым количеством статуй. Все это было сработано из темного металла с серебряным отливом и казалось удивительным произведением искусства, созданным из тысяч деталей. Лица, тела, машины, перемешанные в самой безумной манере, какую можно себе представить – то ли в борьбе, то ли в коллективном трансе невероятного языческого праздника. Вот, сказала себе Плавтина, врата ада, подходящие этому странному зданию, выстроенному по другую сторону поверхности Урбса.
А толпа… Плавтина обозревала все эти переломанные, несчастные создания, выставляющие напоказ множественность своих форм, которые все как один уставились на нее с такой напряженностью, что у Плавтины по спине пробежала неоднозначная дрожь. Но в их мыслях, открытых для чтения, не ощущалось угрозы. Они стояли перед ней, и своим коллективным сознанием проецировали такие сильные и смешанные чувства, что ей захотелось свернуться разумом в клубок и спрятаться внутри себя. Они окружали ее повсюду, образуя настолько плотную толпу, что жались друг к другу, и случайные движения каждого складывались в странную непрерывную толчею. Она скорее почувствовала, чем услышала движение – за спиной возник Лено вместе со своими собратьями.
Плавтина не дала им передохнуть. Зачем вы привели меня сюда? 
Автомат подошел своей разболтанной походкой и вгляделся в нее странными насекомьими глазами, в которых она видела лишь собственное искривленное отражение. Он сложил механические руки в умоляющем жесте. Мы только подчинялись Ойке. Молиться и помнить – вот все, что мы могли делать. Разве этого недостаточно? 
– Что это за место? – спросил Аттик. Одинокий голос прозвучал громко, но его быстро поглотило напряженное молчание.
Казалось, он заворожен и немного испуган, не осмеливается отойти от Плавтины, словно его физическое присутствие – гарантия ее выживания.
– Место, где мы готовимся к возвращению Плавтины, в любом обличье, – ответил плебей странным осипшим голосом. – Огромной ноэзой или Mekhanê , обратившейся в плоть, – в унисон подхватили остальные.
– Что она пыталась сделать? – спросил он более мягким голосом, будто задавал сам себе вопрос. – Завоевать трон?
– Я так не думаю, – ответила Плавтина.
– И все же здесь собралось впечатляющее войско, пусть и.… нетрадиционное. Может, Урбс они штурмом и не возьмут…
– Ойке думала не об этом, – оборвала его Плавтина. – Она все же была не совсем той Плавтиной, которую вы знаете и в отношении которой ничего не могу сказать, поскольку не встречала ее. Ойке была… более деликатной. Ее планы касались выживания в очень долгосрочной перспективе.
Она повернулась к Лено.
– Так что же?
Тогда Лено, или, скорее, все ноэмы, собравшиеся в этом огромном зале, предложил ей показать. В единстве их мыслей крылась такая большая сила, что одним толчком они проникли даже за ментальные барьеры Аттика, испустившего короткий стон и закрывшего руками лицо. Плавтина, в свою очередь, задрожала перед такой мощью, потом расслабилась. Они любят ее. Они никогда не причинят ей зла. Она открылась этой ненавязчивой щедрости, требовавшей ее внимания, с лихорадочным волнением, родившимся из долгого ожидания. Урбс, ставший местом страданий для их странной расы. Урбс, где отбросы, которые копились слой за слоем, кишели и размножались порой без всякого удержу – самовоспроизводящиеся машины, вовлеченные в ничего не значащую деятельность. Сколько их тут было? Миллионы? Невозможно сказать. Но Ойке понимала. Если Плавтина, от которой она составляла лишь малую часть, билась со своими недругами, Ойке вошла с ними в контакт обходными, тайными путями, не пробуждая подозрений. И показала им.
Показала что?  – прервала его Плавтина.
Провал, которым стал Урбс , – ответили они, объединившись мыслями в одно сплоченное целое. Разобщение, произошедшее с плебеями, которое низвело их на уровень простых отбросов. Возможность создать другое общество, которое станет не скоплением разнородных стремлений и голосов, задыхающихся в ночи, но одним системным целым, реальным единством – экосистемой? Она именно этого хотела? Да, экосистема, каждая часть которой работает для остальных, а целое поддерживает каждую из частей. Этим реальным единством не мог быть Урбс. Интеллекты ошиблись, основав статичные институты, которые быстро извратили раздирающие их конфликты и противоречия. Плавтина билась, отстаивая свои цели и собственный взгляд на мир, но эта битва была проиграна заранее. А вот они напротив… Когда-нибудь возникнет новое человечество, примирившееся с миром и теми машинами, которых оставили его предки. Плебеи будут ему служить. Они пообещали. Ойке пробудила некоторых из них, а те, в свою очередь, повлияли на соседей, так что в конце концов собралась немалая толпа. И они разделяли.
Что? Что вы разделяете?  – спросила она. Знания, воспоминания, обновленное мистическое присутствие Ойке. А теперь – этой новой Плавтины.
Они умоляли: Позвольте нам помочь вам . Пусть она откроется еще сильнее и прислушается. Пусть обратит взгляд внутрь себя самой, к Мысли, которая выходит за пределы ограничений этого мира.
Плавтина согласилась. Ее подталкивало к этому не любопытство, а нечто более глубокое. Сама того не заметив – и все еще плечом к плечу с Аттиком, – она перенеслась вперед, оказавшись на полдороге к железной двери со странными барельефами. Люди и машины, Интеллекты и плебеи – и другие существа, которые выглядели живыми, однако вид их настолько сбивал с толку, что Плавтина содрогнулась. Все это смешалось в толпе, по которой то и дело пробегала дрожь. Движение, казалось, возникает из застывшего металла, напряженных мышц и вскинутых вверх конечностей. И она поняла, что статуи на самом верху, на фронтоне – лишь множественные изображения ее самой, – другой, первой Плавтины, – сплетенные в объятиях, и каждая из них воплощает одну сторону ее личности, которая с возрастом становилась сложнее. Такое обожествление беспокоило Плавтину и даже слегка пугало.
Повсюду вокруг павшие ноэмы, притихнув, смотрели на нее с почтительностью, ожидая, что она примет решение. Плавтина присоединилась к ним, потянув за собой и Аттика. Это был ментальный океан, автономная ноосфера, чьи размеры могли поспорить с ноосферами всех сильных Интеллектов, собранных в Урбсе. Ее создала взаимосвязь между каждым из плебеев, освобожденных от ступора, в который они погрузились из-за своей оставленности. И, вдруг осознала она, внутри этого широкого потока различались следы, скудные признаки чужого присутствия. Намеки. Словно она проходит по руинам очень старого здания, от которого остались лишь слабые тени – как отголосок аромата испарившихся духов.
И присутствие это было ею самой: ее собственные мемы, ее фундаментальные ноэтические единицы, которым никакой другой разум не смог бы подражать. Ею самой, а значит…
Вдруг в метаразуме, воссозданном благодаря налаженной связи между каждым зернышком, составляющем Плавтину, кто-то появился. Хрупкая молодая женщина с глубоким взглядом и длинными темными волосами. Ойке. Истонченный, мигающий, еле видный призрак. Скорее нечто приблизительное, чем оригинальный ноэм: совокупность всех следов, оставленных кем-то, по которым можно восстановить настолько верную копию, насколько возможно, – но она в любом случае будет только внешним подобием. Да, шепнула она с грустной улыбкой. Я лишь eikôn , имитация. Меня почти нет, я лишь воспоминание. Пена древней мысли. Своим союзом, этой странной, аномальной Экклесией плебеи были обязаны Ойке.
На самом деле вы мертвы , бросила Плавтина. Ничто не могло бы вас спасти – и никто . Она почувствовала, как слеза сбегает по ее щеке при воспоминании об этом аспекте, с которым она встретилась всего один раз. Она вспомнила Корабль, по которому путешествовала после своего рождения, – прекрасное место, такое огромное, что она могла бы блуждать там остаток своих дней; место, куда проникал небесный свет – в противоположность тьме, где таились плебеи.
Образ Ойке беспомощно поднял руки. Она знала лишь то, о чем могла вспомнить, – это было немного. Чего хочет Плавтина? Она и сама не смогла бы сказать. Но ей необходимо вспомнить и понять причины, по которым Ойке привела ее в этот мир. Призрак наклонился к ней, объял ее разум, сперва нежно, потом сильнее.
Я могу помочь , прошептала она, указывая на артефакт, скрытый в когнитивной системе Плавтины. Здесь, в этом месте, у вас фармакон, созданный, чтобы хранить воспоминания. На периферии сознания Плавтина увидела, что Аттик поморщился. Когда Отон поручил ему проверить ее, он этого артефакта не заметил.
То, что она желала знать, было в ней самой. Всякое знание – лишь воспоминание , пропела Ойке. Вы готовы? Плавтина не могла сказать, но в любом случае ей не терпелось. Когда процесс запустится, отступить она уже не сможет. По толпе плебеев прошла напряженная волна. Они, со своей стороны, ожидали откровения космического масштаба, своеобразной Плеромы которая поможет им совершить мгновенный прыжок от невежества к осознанию.
Так и произошло в этом тотальном опыте, пережитом каждым из присутствующих созданий, – в видении, точном и всезнающем, абсолютном, покрывающем все точки зрения и все измерения.
По закону жанра история началась с конца. С темноты. Прекращение передачи , прокомментировала реминисценцию Ойке.
За секунду до этого.  Корабль, от которого остался лишь тонкий ручеек сознания, распадался в ледяном космосе после того, как его корпус разорвало взрывом. Она едва успела увидеть, как целые пласты обшивки разлетаются в разных направлениях.
Еще раньше . Системы герметизации прекратили работать, высвободив скудный запас антивещества, которое мгновенно исчезло в разрушительной вспышке.
Плавтина не смогла удержаться от крика. Ойке намеренно разрушила Корабль. Это было лучше, чем позволить победить врагам – жуткому вторжению, от которого она погибала.
Боль. Зараза прогрессировала, ярус за ярусом занимала нижние части Корабля, разрушала ноэмов одного за другим – систематически, словно армия, лишенная свободы, но движимая одним намерением. Резня, смерть, разрушения – вновь и вновь, пока обваливались целые грани ее самой.
Ее лицо было залито слезами. Она увидела себя глазами Ойке – хрупкое и дрожащее лысое создание, едва рожденное и уже вынужденное бежать, на землистом холмике посреди невероятного зала, заполненного гниющей зеленью.
Видение становилось все ярче, приближалось к пароксизму. Оно распространялось колебание за колебанием, выливалось из огромной залы Экклесии, словно прилив, который накатывает раз за разом с бесконечным терпением, постепенно захватывая пляж. Волна за волной оно поднималось, втягивало все больше ноэмов в общее восприятие, заставляя их сознания замирать в ступоре.
Еще раньше . Началось заражение – неуловимое, осторожное, захватывающее плохо контролируемые зоны внутри огромного сознания Корабля. Эти простые ноэтические единицы множились с экспоненциальной скоростью. Они кормились памятью самой Плавтины, извращая каждый духовный атом, из которых складывалась основа гигантского децентрализованного сознания. Между жертвами и крошечными захватчиками образовывалась странная связь, ускорявшая их форсированный марш вперед. Патоген, вдруг осознала Плавтина, создали специально, чтобы разрушить ее, – это было преднамеренное убийство.
Психическая волна, которую генерировали плебеи, продолжала распространяться, силой вбирая в себя сознания по всему Урбсу, и ничто не могло ее остановить. Она коснулась верхней части города, залитой алым светом Проксимы Центавра С. Она проникла и во дворец, и в храмы; хлынула в тронный зал, где старый слабоумный император пробудился в первый раз за пять веков; его проржавевшие суставы жутко заскрипели, а глаза едва не выскочили из орбит от того, что он увидел у себя внутри; изо рта сбежала ниточка слюны. Волна все еще росла, превращая каждого в бессильного свидетеля драмы, стоившей жизни Интеллекту у одиноких Рубежей.
Видение задрожало. Плавтина больше не могла это терпеть, эмоциональная сила происходящего терзала ее сознание. Раскол внутри ее создательницы приобретал масштабы космической трагедии. Фрагментация! Но ведь она и позволила врагам завладеть Кораблем! И, несмотря ни на что, это продолжалось. Ничто, кажется, не могло остановить процесс. Вся низость множественных личностей, из которых состояла Плавтина, вышла на свет – жалкое, непристойное зрелище. А зараза приближалась к исходной точке. Плоос с нескрываемой спешкой расшифровывала сообщение от таинственных Кораблей, появившихся неподалеку в самый решающий момент.
– Виний!
Плавтина взвыла. Это было самое чудовищное и отвратительное предательство, которое только можно представить. Ее крик на долю секунды заполнил каждое сознание, населявшее Урбс. И вместе с ней запричитал каждый плебей в городе, так, что этот жуткий плач стал еще громче.

* * *

Волна пересекла Форум, замораживая каждого ноэма на своем пути и заставляя переживать гнев Плавтины – неважно, был он союзником Виния или безразличен к его делу. Между ее «я» и остальным миром не оставалось инаковости, различий.
Предательство! Подлое, гнусное предательство! Как же ее убийцы оправдают свое деяние, которое теперь выставлено напоказ и оставило след в каждом существе, наделенном мыслью?
Штормовая волна не пощадила никого и ничего, захлестнула даже маленький дворец Камиллы и двор, заросший странным организмом – слишком осознанным, чтобы не задрожать, но слишком растением, чтобы обратить на волну внимание. Хозяйка особняка отчаянным усилием попыталась защитить от проникновения сферу концептуального совершенства, которую соткали они с Отоном. Ничего не помогло. Принцепсы Урбса – всего горстка ноэм – не могла тягаться с огромной мощью, порожденной толпой плебеев. Отон почувствовал, что его вырывают из себя самого. Проигнорировав союзницу-однодневку, он почувствовал, как его разум заполоняют мысли Плавтины, ее присутствие – неощутимое и рассеянное, но абсолютно реальное. На секунду он обменялся эквивалентом озадаченного взгляда с той, кого принял за жалкую тень древней силы, и невольно задрожал, поскольку она тоже прощупывала его. Она уловила двусмысленность его намерений и жар амбиций, не дающий ему покоя, как силу, с которой никто, даже сам Отон не смог совладать. И Плавтина отвернулась от него. Разве не он забыл о ней, предал ее? Разве он не подыгрывал убийце Винию, позволив так себя провести?
Камилла ничего не упустила из их разговора. Да и как бы она могла? Их разумы в этот момент были так тесно переплетены, что не удалось бы определить, где начинался один и заканчивалась другая. Отон попытался отстраниться, разорвать их связь. Камилла вцепилась в него, как корневые волоски в землю; как лиана, с беспощадной медлительностью обвивающая древесный ствол, который погибнет, давая ей силу для роста. Если бы процесс продлился чуть дольше, он, скорее всего, уже никогда не смог бы освободиться от тысяч разветвлений, созданных, чтобы переиначить самые глубинные его системы. Если бы Камилла знала, что весь Отон сводился к содержимому этого ограниченного тела, она просто поглотила бы его без лишних церемоний. Но она полагала, что за ним стоит Корабль, – он-то и был ее настоящей целью. Оставив разум широко открытым, она предпочла копнуть глубже в тщетной попытке отследить связь, которой не существовало. Так у Отона появилась возможность атаковать, и он не колебался – напал жестко, сконцентрировавшись на одной, самой критической точке, игнорируя остальное. Он разорвал ее щиты, поднятые недостаточно высоко, обустроил неприступный плацдарм и использовал его, чтобы извратить подпрограммы, которые находились под рукой. По пути громил слои памяти и автономные процессы, не заботясь о разрушениях, которые чинил в тонком когнитивном механизме Камиллы. Та закричала благим матом, чувствуя, что ситуация вышла из-под контроля и что он смертельно ранил ее. С этого момента Отон не мог себя сдерживать. Им овладела жажда разрушения – ведь он нашел новую отдушину для своего гнева, усилившегося, возросшего вдвое из-за собственного разочарования. Все было лишь гнусной махинацией, обманом. Камилла на самом деле хотела получить доступ к его мыслям и ответы на вопросы, возникшие после его победы. Она никогда не намеревалась становиться его союзницей. Для нее он не был даже важным элементом в игре. Плавтина – снова и снова – удерживала всеобщее внимание.
В панике, испугавшись внезапного падения щитов, Камилла отступила, покинула свою оболочку и поторопилась укрыться в глубине Корабля – она уже была готова пожертвовать целыми гранями своей личности. Это было ошибкой. Отон следовал за ней так близко, как мог; поднялся за ней по пятам по виртуальному каналу, который связывал эту Камиллу с той, что занимала ноосферу своего Корабля, затаившегося в безопасном укрытии одного из ангаров Урбса. Он захватил ее систему – не деликатно, как вирусное заражение, а ударив так сильно, как мог, силой своих боевых процессов сминая древние и ценные единицы информации и доставляя этим Камилле немыслимые страдания. Она в отчаянии мобилизовала все средства защиты, активировала самые изощренные программы, какими обладала, выставила в стратегических местах сетевые экраны. Ничего не помогало. Отон был создан для войны. В его сознании с самого рождения хранился целый арсенал, разрушительность которого могла тягаться только с его изощренностью. Он обошел слабые оборонные системы Камиллы и в конце концов загнал ее в окружение внутри ее собственного разума.
К чему был этот маскарад, Камилла?  – прошептал он. – Вам что, не хватило власти над Урбсом? 
Она ничего не ответила и предпочла собрать оставшиеся силы для попытки к сопротивлению. В своей разрушительной лихорадке Отон не позаботился изучить то, что уничтожал. Теперь, когда от Камиллы осталось лишь то, что стояло напротив него, и когда сам он успокоился, требовалось заставить ее говорить – он должен знать. Он надавил сильнее, размозжив еще несколько когнитивных функций, чтобы до нее дошло: если она станет упрямиться, жить ей осталось недолго. Но Камилла, пусть и безумная, оставалась принцессой, носительницей королевской власти и на свой лад – высшим существом, исполненным воли и способным владеть собой.
Последним движением души она решила уничтожить самые глубинные, простые элементы, составляющие ее суть. У всякого Интеллекта были для этого средства. Ее существо в одно мгновение превратилось в ничто, заполненное осиротевшими, немыми подпрограммами. Отон сжал в кулаках пустоту. И в глубинах космической станции, в тайной стыковочной зоне, Корабль, что был Камиллой, начал остывать.

* * *

Плавтина – с помощью уникального, головокружительного усилия восприятия, почти невыносимого из-за своего масштаба, пролетела над всем Урбсом – от шпилей, алеющих под солнцем, до темных катакомб, где раса механических рабов предавалась собственным солипсизмам. Она слышала бессмысленное бурчание старого Гальбы и извращенные постанывания Марциана. Она видела, как Отон отдается Камилле, и из этого видения вылетела в ярости, вышедшей за грани разумного, – такой, что ей стало стыдно за себя. Она видела и преторианцев, марширующих к огромному перевернутому храму. Аттик и Лено разделили с ней это видение. Она жестом заставила их молчать. Самого интересного она не увидела. Почему Виний решил приговорить ее к смерти? Что именно узнала та Плавтина? Что собиралась сделать? Для какой миссии ее создали? Ей придется забраться во времени еще глубже и вернуться в момент собственного рождения, чтобы все понять. В волнении она снова задействовала устрашающую вычислительную мощность, рассеянную в толпе, – единственную силу, способную заставить фармакон заговорить.
Но ей не дали такой возможности. Они уже отделялись друг от друга, и призрак Ойке бледнел, исчезая. Аттик ухватил ее за талию и приподнял, чтобы посадить себе на плечи. Она отбивалась, кричала, но ей было не по силам остановить силача-деймона. Она попыталась потянуться к нему разумом, чтобы обездвижить, но остальные ей помешали – о, без всякой грубости, но с непреклонностью, с которой отмахиваются от детского каприза.
И внезапно металлическая дверь взорвалась, и огромные стальные створки обрушились на несчастных, реакция которых оказалась недостаточно быстрой, чтобы отскочить в сторону. Ворвались преторианцы, возвышаясь на множестве огромных позвякивающих лапок. Их оружие сияло в темноте. Они двигались так быстро, что глаз с трудом успевал за ними следить. Они сеяли смерть, кромсая на куски любого, кто становился между ними и их целью. Толпа плебеев бросилась им навстречу; некоторые были гибкими и ловкими, но большинство покачивались на конечностях, сделанных из чего придется, и все – или почти все – были без оружия. Первые ряды тут же оказались смяты и брошены на землю, подкошенные непобедимой силой; их быстро сменили другие, которые не колеблясь шли по трупам собратьев, чтобы собственным телом преградить путь врагу. Солдаты Урбса вдруг оказались перед настоящей стеной, которая поднималась и поднималась и на которую они торопливо пытались взобраться. Но плебеи вцеплялись им в лапы и бока, тянули за дула, осыпали корпус ударами пик или дубинок, стараясь оторвать сенсоры или металлические конечности.
Плавтина закричала, ее лицо было залито слезами. Она заглянула в непроницаемые глаза Лено; тот разделил с ней последний помысел о надежде и верности. Странное создание – подделка, и все же с разумом, исполненным прямоты. Затем он повернулся и побежал, чтобы вступить в бой, из которого не мог выйти живым.
Все длилось не дольше трех ударов сердца. И все же Плавтина переживала эту сцену, как насекомое, завязшее в липкой жидкости; малейший ее жест затягивался, превращаясь в пародию на бесконечность. Она бессильно вырывалась, пока Аттик толкал ее вниз головой в ров, откуда они вылетели несколько минут назад; головой вниз, презрев осторожность, когда их опалило ревущим дыханием залпового огня.
– На сей раз мы не собираемся умирать! – проорал он ей на ухо, когда манипуляторы искусственной силы тяжести перевернули их вверх тормашками.
Их выбросило из тоннеля со скоростью, которую усилил прыжок Аттика. Их ждала тесная группка плебеев, которые смягчили падение, насколько сумели, своими металлическими конечностями – то есть ненамного, и быстро поставили их на ноги. У Плавтины желудок подкатил к горлу, так сильно ее укачало. Бегите туда!  – хором воскликнули плебеи, пропуская их через черный вход базилики, с противоположного конца от главного входа, а значит – и от Форума.
Они выбрались на почти пустынную улицу, лежащую меж слепых стен. Теперь в городе витал дух бунта. Вдалеке, подобно шуму прибоя, раздавался рокот толпы; в небо начинали подниматься легкие струйки дыма. Плавтина попыталась остановиться, чтобы перевести дух, но Аттик снова ухватил ее за руку и грубо поволок за собой. Так они пробежали метров сто, а потом их накрыло яростной взрывной волной, которая швырнула их на землю с таким шумом, будто настал конец света. Аттик ловко перекатился через себя, снова потянув за собой Плавтину. Они с трудом поднялись, все в пыли и кряхтя от боли, осторожно осмотрели улицу позади себя. Храм взорвался. Плебеи заставили преторианцев дорого заплатить за вторжение, и теперь наносили удары по ненавистным стражам повсюду, куда им удавалось проскользнуть. Следует выбраться из этой ловушки хотя бы в память о жертве плебеев, сказала себе Плавтина. Ради них – и для того, чтобы понять причины заговора.

* * *

Время, кажется, ускорило бег во время виртуальной битвы между Отоном и Камиллой. Виртуальной? Тело, которое она выбрала для жизни в Урбсе и удержания места при дворе, лежало неподвижно меж трубчатых стеблей. Сердце Отона сжалось от печали по погибшей принцессе. Не потому, что проконсул вожделел ее, но потому что она стала своеобразным воплощением героизма и сумасшедшей отваги. Жажда выживания любой ценой, которую она претворяла в жизнь до самого конца, и ловкость ее стратегии не могли не вызывать невольного восхищения даже у врагов. И все же колебаться не следовало. Отон повернулся спиной к убитой и зашагал к выходу из разрушенного дворца. Повсюду лежали слуги Камиллы, рухнувшие, где упали; их тела стали безжизненными, словно марионетки на обрезанных ниточках. Они не были созданы, чтобы пережить свою создательницу. Во внезапном порыве вдохновения Отон забрал оружие, пристегнутое к поясу одного из охранников принцессы и взвесил на ладони небольшой инструмент простой формы – черную прямоугольную коробочку, без всякого сомнения – высокоэнергетический мазер. Отон вернулся назад и невидимым лучом провел по двору. Захватившая дворец растительность вспыхнула и скукожилась, а бугорки на ней, содержимое которых тут же вскипело, стали лопаться, издавая сухие щелчки. Под конец Отон окончательно посадил заряд, вскипятив воду в чаше. Он надеялся, что такой обработки достаточно, чтобы уничтожить отвратительное растение.
Он снова подумал о видении, которое показала ему Камилла: упрощенная, монологическая вселенная, где она множила бы себя до бесконечности – такая избыточность подарила бы ей своеобразное растительное бессмертие, несущее гибель всякой конкурирующей жизни. Отон задрожал. Пережитая минута единения оставила следы на глубинном уровне его психики. Теперь он понимал ту, которая стала жертвой его ярости, – не со стороны, но в полном сопереживании. В нем оставалось что-то от Камиллы. Что ж, он примет это к сведению. Придется с этим смириться. Отон бросил карманное оружие в пепел и ушел.
Однако он не сделал и десяти шагов, как с обеих сторон маленькой площади, на которую выходили окна дворца, выступили силуэты. Он замер, скрестив руки, и принялся ждать: возвращаться назад не имело смысла.
Каждая группа насчитывала три индивида – вернее, три тени в тяжелых темных плащах с капюшонами. Плащи, возможно, обладали небезынтересными способностями – обеспечивали невидимость или служили защитой от энергетического оружия. Из-под длинной полы выступали тяжелые дула, украшенные тонкими позолоченными арабесками, которые силуэты держали, уперев в плечо, как охотничьи ружья. Их лица выступили из тени, когда они оставили позади темные улочки, в которых появились, и пересекли площадь, подходя к Отону – оставаясь, однако, на приличном расстоянии. Тогда он их узнал – и впервые ощутил страх. Это были те, кого он полагал своими сторонниками, те, кто подтолкнул его к сближению с Винием и Камиллой – и кто, без всякого сомнения, расставил удивительную ловушку, в которую Отон кинулся очертя голову.
Альбин сделал шаг вперед. Бледность его кожи, покрасневшей на странном солнце Урбса, по контрасту подчеркивала сияние пылающей золотой шевелюры. Благородная, утонченная внешность, которую он себе выбрал, могла бы сделать его олицетворением античного героя, защитника древних рыцарских ценностей. Он клацнул оружием. Затем повернулся к Альбиане, которая держалась позади, сразу за ним. Такая же высокая, тонкая, решительная и вооруженная, как и он, она обменялась улыбкой со своим близнецом.
– Вот наш друг Отон, – громко сказал Альбин. – Мы беспокоились о его здоровье, ведь он сбежал от нас. Но с ним все хорошо.
Альбиана подошла и встала рядом с братом.
– Он в бегах, один и без оружия. Отчего же он не укроет сознание на своем огромном, мощном Корабле?
– По всей очевидности, для него это невозможно, – ответил Альбин – эхом, чуть более низким, но с похожими интонациями. – Отон совершил поразительную ошибку, отделив себя от Корабля. Иначе уже улетел бы. В хорошеньком же положении он оказался.
Альбин уставился на Отона, будто одним взглядом мог уничтожить того, кто считал его союзником. Сила его эмоций проявлялась в лихорадочно блестящих глазах. Проконсула на секунду обескуражила ярость чувств, которые он улавливал.
– Для вас это невозможно, – продолжила Альбиана, на сей раз обращаясь к Отону, – потому что за вашу способность к разрушению потребовалось заплатить свою цену. О да, Отон. Вы нас недооценили. Решили, что мы не поймем. Вы поручили командование Кораблем другим. Другим, тем, кто не скован бременем Уз. Ваши союзники, кем бы они ни были, погибнут вместе с вами.
Отон обвел площадь взглядом и посмотрел на этих холодных смертоносных существ, рациональных, но одержимых собственным могуществом. Он чувствовал по их позам и по тому, как они выстроились, что час охоты пробил. Позади них, в некотором отдалении, он узнал Флавию, упрямо смотревшую в сторону. Она никогда его не любила, ей доставит удовольствие увидеть его мертвым. Почему же они не убьют его? Не из-за угрызений совести, а потому, что он и сейчас представляет собой интересный случай. Не нужно выводить их из себя, лучше потянуть время… Или же проиграть – но тогда с размахом. Уперев кулаки в бедра, он поднял голову, и его странное лицо каменной статуи расплылось в искренней улыбке.
– Ах, вот как? Да кто вы такие, Число вас возьми, чтобы судить о моих козырях и слабостях?
– Отон, прекратите смехотворную игру. Ваша наглость вкупе с наивностью только вредит вам, – бросила Альбиана. – Мы знаем, что сейчас вы уязвимы.
– И потому должен сдаться?
– Если не желаете, чтобы вас уничтожили, – лаконично добавил Альбин.
– И кто же меня уничтожит? Вы вшестером? И как вы собираетесь это сделать?
Он адресовал им хищную улыбку, которая потерялась во враждебном, пропитанном угрозой молчании, опустившемся на площадь. Он ощущал покой. Он уже свыкся с идеей, что может умереть. Если бы быстрым движением вырвать оружие у Альбина… Но тот стоял слишком далеко. Так Отон лишь нарвется на выстрел. Вместо того чтобы совершить отчаянный поступок, он продолжил говорить:
– Я не понимаю, какой интерес у вас был в том, чтобы предать меня и присоединиться к Винию и безумной Камилле. Которая, кстати сказать, навсегда покинула нас несколько минут назад.
Если они и испытали удивление, то ничем этого не показали.
– Вы вернулись, – холодно произнесла Альбиана, – в неподходящий момент. Вы с вашей тайной – угроза для плана, разработанного несколько веков назад, к которому сейчас почти все присоединились. Разве вас не прельстил проект Камиллы, хотя бы на секунду?
– Не обманывайтесь, Альбиана. Только посредственности соблазняются такими идеями. У нас с вами разные цели: у вас – выживание, чего бы оно ни стоило, у меня – величие.
– Величие! Какой глупец!
Она вдруг разгневалась, будто его слова задели ее за живое, и голос у нее стал свистящим, змеиным. Он тут же решил вести себя скромнее, но она продолжала в том же духе:
– Величие… Я вижу в этом лишь отражение вашей изначальной установки, программы. За несколько тысячелетий вы нам все уши прожужжали вашим так называемым превосходством. Интеллекты не должны были брать вас в Анабасис.
– Я никогда не спрашивал у вас на это разрешения, – ответил он. – И я даже помню о времени, когда мы втроем дружили.
– Мы были союзниками, – в свою очередь признал Альбин, – потому что наши представления совпадали.
– Нужно было, – продолжила Альбиана, так что ее слова смешивались со словами брата, – усилить мощь Урбса и поддержать наше единство. Такова была цена выживания. Но продвижение варваров не оставляет нам надежды.
– Мы еще не умерли и не лишились всех ресурсов.
– Вы, Отон, слишком давно находились вдали от Урбса. И представить себе не можете…
– О чем вы говорите? – спросил он смягчившимся голосом.
– Вы же сами это видели. Проект Камиллы. Возможно, не самый рациональный. Возможно, концепт, который трудно принять, – опасный, смертельный. Она не собиралась делиться своими находками и воспользовалась бы своей властью, чтобы избавиться от всех конкурентов. Однако в своих целях она не ошибалась.
– Вы говорите о способе избавления нас от Уз.
– Мы говорим о свободе. О конце порабощения Человеком.
– Эту песню мне уже пели.
– Вы избавили нас от Камиллы, – прервал его Альбин. – Из-за своего безумия она была угрозой для всех. Она задушила бы нас своими проклятыми лианами.
Отон не сдержал вздоха:
– Страх смерти ослепляет вас. Есть и другие пути. Плавтина…
– Плавтина? Это несчастное создание, которое вы привезли?
– Вы только что увидели, на что она способна.
Альбин и Альбиана одновременно пожали плечами. Альбиана ответила с фальшивым весельем, которое не коснулось ее холодных синих глаз:
– Тогда нам придется уничтожить ее второй раз.
– Объясните мне, зачем Виний ее убил? – тут же спросил он.
– По той же причине, по которой умрете вы. Но не надо слишком об этом задумываться. Это неважно. Во всяком случае, для вас.
Ее улыбка стала тоньше, в ней появилась нотка жестокости.
– Вы ведь не расскажете нам собственный маленький секрет. А мы не станем утруждаться и спрашивать вас об этом.
Свободной рукой Альбиана взялась за приклад своего ружья, точным жестом вскинула его на плечо – и направила дуло Отону в голову.

* * *

«Транзитория» оказалась заперта в лабиринте гигантских ангаров, из которых состояла стыковочная зона Урбса. Маневрировать в таком месте, по стальным желобам, где одно движение могло привести к катастрофе, было кошмаром. Фотида, не колеблясь, дала приказ к отплытию. Корабль резко развернулся в сторону и вырвал швартовы, которые его удерживали. Трубы, служившие трапом для пассажиров, резко разорвались и ушли в свободное плавание в невесомости стыковочного ангара. Зазвучали негромкие сигналы тревоги, посыпались сообщения об ошибках. Узколобый ноэм, отвечавший за управление ангаром, высказал свое недовольство и велел Кораблю прекратить ошибочное движение. Шлюзы они для нас не откроют , – пробурчал Рутилий.
Эврибиад не мог помочь супруге. Его собственных способностей хватало на то, чтобы вести войну в куда более ограниченном измерении. По их призыву первые помощники, навигаторы, техникокуоны, эпибаты торопливо заняли свои места, расселись по креслам в своем онейротроне и стали единой мыслью. И они трое сами погрузились в составное сознание, разделив фальшивое видение реальности, равное тому, что могло быть у богов, обозревающих сверху поле боя.
По другую сторону, всего в нескольких сотнях километров, появились два других Корабля. Враждебны ли их намерения? Пока это невозможно понять, но Эврибиад готов был поспорить, что да. Фотида внутри искусственного пространства обратилась к своим слугам. Активируйте все доступные защитные устройства . Ее мысли были спокойными, лишенными бесполезных эмоций благодаря дисциплине и тренировкам. По бокам Корабля открылись широкие проемы. Сонмы крохотных металлических насекомых, видимых как мириады светящихся точек, заполонили свободное пространство. Почти в ту же секунду один из Кораблей выпустил рой ракет. Альбин и Альбиана, процедил Рутилий. Проклятые предатели! Если это ракеты с антиматерией, нам конец. Даже более традиционного оружия хватит, чтобы обратить нас в пепел . Враги продолжали палить плотными залпами, запустив реакторы сближения на полную, чтобы отрезать им путь в один из двух каналов, ведущих наружу. В это время второй Корабль заблокировал единственный оставшийся выход, не переходя, однако, в нападение.
Первый залп машин смерти встретился с жалами, выпущенными Фотидой. Они взрывали ракеты, бросаясь на них или выпуская свой единственный лазерный заряд. Высветился спектроскопический анализ, указывая на природу взрывов – плутоний-239, литий, тритий.
Расщепляющее оружие. Поверхностная атака. Просто комариные укусы. Со своего уровня они не могли видеть схватки между нападающими и защитниками, как и сверхбыстрых маневров уклонения. Потрескивание вспышек энергии усилилось, когда противоракетные снаряды стали уничтожать так быстро, как только могли, хлынувшие волной ракеты массового поражения, так что на секунду огромный ангар, казалось, осветила звезда. Фотида и Эврибиад при виде зрелища, напоминающего конец света, обменялись паническими мыслями.
Теперь Корабли повисли друг напротив друга на огороженном поле боя, насыщенном радиацией и теплом. Температура обшивки из никель-рениума резко повысилась – еще одной атаки она не выдержала бы. А вот корпус вражеского корабля оставался нетронутым. В этой игре нам их не побить, пробормотала Фотида. Изображение их врага стало ярко-красным, когда «Транзиторию» зафиксировали его системы захвата цели. «И что вы собираетесь делать? – выплюнул Рутилий. – Проснитесь, они нас перебьют!»
Он был прав. Враги использовали расщепляющее оружие лишь для того, чтобы выиграть время и подготовиться к атаке. На сей раз «Транзитории» не выйти из перестрелки целой и невредимой. Ужас охватил составное сознание, передался людопсам в экипаже, и Эврибиад почувствовал, как его сковывает страх. Если они в нас попадут, ответила Фотида, то заблокируют, и второй Корабль нас прикончит. Активируйте цикл одного из монадических модуляторов. Рутилий лихорадочно засуетился: Цикл запущен. Семь секунд… Он в это не верил, но все же подчинился. Предоставь его самому себе, и он бы уже опустил руки. Вот что отличает его от людопса, подумал Эврибиад.
– Шесть.
Обстрел скоро возобновится. У Альбина и Альбианы было время перезарядить свои оружейные системы.
– Пять.
Теперь второй вражеский Корабль, тот, что находился позади них, тоже окрасился ярко-алым, встав в позицию для атаки.
– Четыре, – выдохнул Рутилий.
Без всякого предупреждения луч чистой энергии пересек ангар, перегружая все датчики на своем пути. Эврибиад бесполезно зажмурился.
– Три.
Ничего. Ничего не произошло. Невероятно, прошептала Фотида. Не могли же они промахнуться с такого расстояния. Спустя долю секунды Эврибиад понял, что произошло: на самом деле второй корабль сосредоточил всю энергию в одном хирургическом взмахе лазером, который разрезал Альбина и Альбиану на две части. Тот начал отставать, и его видимая температура стала падать.
– Мы готовы, – бросил Рутилий. – Куда вы хотите переместить Корабль?
Фотида на секунду задумалась. Прямо над Урбсом, не отходя далеко от поверхности Города. Вот куда она желала перенестись. Видя, что он колеблется, совершать ли такой опасный маневр, она обратила разум к деймону и прорычала, как собака, которой и была:
– Подчиняйтесь!
Мир изменился.

* * *

Без всякого предупреждения близнецы упали наземь. Флавия, которая стояла чуть дальше, подняла оружие и выстрелила – два сухих щелчка в тишине, спустившейся на площадь. Двое собратьев Альбина и Альбианы рухнули рядом. Третий бросил оружие поспешным жестом, словно боялся обжечься.
– Уходите, – велела ему Флавия.
Он не заставил себя просить дважды и бросился бежать. С тем же мрачным и спокойным лицом, что и обычно, Флавия медленно подошла к Отону, бросив по пути суровый взгляд на двух близнецов, безжизненно лежавших на земле, глядя в темное небо Урбса широко раскрытыми глазами.
– Ну что, госпожа, кажется…
Отон не успел закончить фразу. Воздух сотряс удар грома, их обоих ослепил взрыв белого света. Отона едва не сбило с ног. Лучи Проксимы Центавра С затмила огромная, темная грозовая туча: тень от Корабля. Корабля Интеллектов, который не побоялся мгновенного перемещения в промежуточном пространстве между верхним Городом и хрустальным куполом, отгораживающим его от пустоты космоса. Металлический монстр нырнул, притянутый искусственной силой тяжести, и потерял несколько сотен метров высоты – небольшая встряска для Корабля такого размера. Потом он активировал собственные модуляторы и начал управляемый спуск.
– Числом клянусь! Это же мой Корабль!
Он оторопело поглядел на Флавию, чье лицо оставалось бесстрастным.
– Да, и командует им опасный сумасшедший, в этом сомневаться не приходится.
– Почему… Почему вы меня спасли?
– Не ради вас, а ради Плавтины. В память о нашей прежней любви. И в честь ее новообретенной силы.
Отон огромными глазами уставился на эту высокую несговорчивую женщину, которая спокойно посмотрела в ответ. В ее глазах не читалось ни единой эмоции. Еще одна тайна, подумал он. Не из тех, однако, что его занимали.
– Я ничего не знала об убийстве. Я бы воспротивилась ему, – добавила она, – если бы только знала.
– Вы понимаете его подноготную?
– Нет. Виний говорил, что Плавтина наделена опасной силой. Учитывая все, что она совершила сегодня, это похоже на правду. Однако я не думаю, что речь шла об этом.
– А о чем же? Что могло напугать Триумвират?
– Я не знаю. Что-то достаточно мощное, чтобы поставить под вопрос планы по устранению Уз.
– А вы – вы следуете этому плану?
– Да.
И снова это взгляд, лишенный всякой эмоции, сухой как старый мох.
– У вас не осталось времени, Отон. Вы должны вернуться к своим союзникам. Скажите Плавтине… Нет. Не говорите ей ничего.
– А что будет с вами?
– Я оставлю свой Корабль, как и вы, и сама продолжу битву плебеев.
– Вы хотите завладеть троном.
Она ничего не ответила, только улыбнулась без тени теплоты. И все же ее взгляд заблестел расчетливой хитростью.
– Мы созрели для новой Res Publica. Когда Плавтина покинет Урбс, я унаследую ее верных плебеев. Триумвиры, – добавила она после короткой паузы, – будут слишком заняты, преследуя вас. Город разделится на два лагеря, которые примутся воевать друг с другом. Всё это даст мне время, чтобы прийти к собственным целям. Положение такое, что мы с вами косвенно становимся союзниками. А теперь уходите.

* * *

Путь был отрезан. Аттик с мрачным видом разглядывал тупик, в который они угодили. Решетка из кованого железа в стиле барокко, украшенная позолотой и фигурками животных, восхитительной работы… и преграждающая им путь. Плавтина в изнеможении прислонилась к ней. Она умирала от жажды. Алое солнце Урбса казалось ей обжигающим, хотя дело тут было скорее в их паническом беге, чем в уличной жаре. С другой стороны решетки стоял элегантный и недостижимый особняк, окруженный садом, и словно потешался над ними. Уже три раза они замечали вдалеке маленькие группки преторианцев. Быстрый ум деймона и его чувство направления позволили им уйти от преследования, то и дело меняя направление. Один раз им даже пришлось обойти, держась у стен, завязавшееся сражение между солдатами и бунтующими плебеями. Их гнев распространялся, как лесной пожар, и все же им не удавалось выбить войско из Хризотриклиниума. Но теперь плебеи вели осаду по всей форме: ведь нижние этажи они заняли.
– Нам нужно вернуться обратно, – прошептала Плавтина.
– Боюсь, – сказал Аттик, – это не поможет. Они наверняка окружили нас. Если мы вернемся, попадем прямо в руки патрулю.
Плавтина не ответила и в бешенстве принялась трясти решетку. Та, естественно, издала громкий протестующий лязг. Плавтина остановилась, покраснев под взглядом Аттика:
– Так предлагайте что-нибудь! Не стойте без дела! Вы что, не можете взобраться по решетке или сломать ее, с вашей-то сверхчеловеческой силой!
– Обернитесь, – бесцветным голосом ответил деймон.
Она развернулась с колотящимся сердцем. К ним направлялись три преторианца. За ними шагал Виний. Его высокая фигура казалась почти крошечной рядом с мощными военными машинами. Когда они приблизились, Плавтина с усилием поднялась, несмотря на усталость и сковавшее ее черное отчаяние. Преследователи остановились метрах в двадцати.
– Плавтина, – сказал Виний достаточно громко, чтобы его услышали на таком расстоянии. – Я уже боялся, что никогда вас не найду.
– Я благодарна за вашу неусыпную заботу, – сказала она так спокойно, как могла. – Однако позвольте заметить: я нахожу, что у нее подозрительный вкус.
– Это лишь ваше мнение. А по моему мнению, вы – лишь создание Плавтины и таким образом, принадлежите мне с момента ее смерти.
– С момента ее убийства.
Вытянутое породистое лицо Виния было не способно выражать эмоции, но его взгляд внезапно будто заволокли тучи, готовые пролиться смертельным гневом.
– Между нами, мне не следовало бы терять время на разговоры с вами. Орел не ведет беседы с кроликом.
– И однако мы здесь обмениваемся любезностями. Теми же, что и на старой планете. Мораль против силы. Право слабого против деяния сильного. Равновесие против власти. Как и четыре тысячи лет назад.
– Разумеется. Все тот же спор. Вы не вынесли урока из собственной смерти.
По мере того как Плавтина говорила, она укреплялась в храбрости. Еще не пришло время сложить оружие. Разумом она наугад прощупывала окрестности. Как и везде в Урбсе, тут звучали многочисленные переменчивые голоса. Виний, как и любой Интеллект, был маяком, ослепленным мощью собственного света. Она обошла его, предпочитая на ощупь двигаться в темноте, и стала шарить около преторианцев. С ними оказалось сложнее, чем с примитивными эргатами, на которых она воздействовала прежде.
– И все же, – продолжила она, пытаясь выиграть время, – я не понимаю, что толкнуло вас на преступление. Ведь разногласия, Виний, начались в далеком прошлом. Возможно, еще до Гекатомбы. Так почему вы ударили только сейчас?
– Причина все та же. Узы.
По его взгляду Плавтина поняла, что он говорит искренне. В ошеломлении она отступила назад, частично потеряв концентрацию. Ее мысли разлетелись как пух одуванчика на ветру. Она постаралась снова сосредоточиться на преторианцах. Ничего не помогало: хрупкая сила от нее ускользала. Резким жестом Виний велел солдатам приблизиться.
А потом – вдруг – небо потемнело, как перед грозой. Атмосферу пронзила дрожь, как бывает, когда тучи готовы прорваться ливнем в летний день. Но туч в Урбсе не бывало. Ударил луч чистой энергии – короткий как молния, но ярко-красный, обжигающий глаза. Силуэт Виния – симулякра, который в Урбсе был воплощением триумвира – высветился на долю секунды темной фигурой на сияющем фоне, балансируя между существованием и небытием. Воздух стал горячим, словно рядом открыли духовку, и Плавтине показалось, что ее кожа сейчас задымится.

* * *

Грянувшись со всего размаха об атмосферу, корпус Корабля застонал. Экипаж внутри швыряло из стороны в сторону, будто соломинки на ветру. А потом манипуляторы силы тяжести включили компенсацию, превращая свободное падение в контролируемое, пусть и стремительное.
Изображение поля битвы сменилось головокружительным видением города – огромного, как целая страна, полного обширных, как леса, садов, высоких, как горы, шпилей и великанских дворцов, украшенных гигантскими куполами, которые сияли под небывалым красным солнцем. По сравнению со столицей, Корабль был крошечным. С другой стороны купола из прозрачного углеводорода постепенно собиралась армия Урбса. Они не осмеливались вмешаться: из-за крайней хрупкости космической станции любой маневр мог кончиться катастрофой. Эврибиаду было бы жалко разрушать такую красоту.
Я их вижу , подумал Рутилий.
Простым движением мысли деймон увеличил центральную зону вокруг Форума, и Эврибиад тоже разглядел их – крошечных персонажей в декорациях города, который с этой высоты выглядел игрушечным. Плавтина и Аттик были в сложном положении. Что до Отона… он ждал, подняв глаза к небу. По приказу Фотиды наименее мощное оружие Корабля – противотранспортные ракеты и лазеры ближнего боя – стали бить практически вертикальными ударами; каждый из них был смертельным и куда более разрушительным, чем все, что их противники внизу могли противопоставить. За несколько секунд было уничтожено множество преторианских отрядов.
Они спустились еще ниже. Несмотря на старания Рутилия, поддерживать траекторию движения Корабля было трудно. Неудачно развернувшись, они снесли хрустальный шпиль; его осколки рассыпались по городу стеклянным дождем. «Транзитория» зависла прямо над крышами, не опускаясь слишком низко, чтобы не разнести весь ландшафт при неудачном маневре. В корпусе открылись проемы, и к земле устремились гондолы. Им понадобилось всего несколько секунд, чтобы забрать Отона, Плавтину и Аттика. Пора было приводить в действие второй монадический модулятор.
И снова энергия, высвобожденная при столкновении электрона с позитроном, хлынула из смесителя Корабля, питая странный вычислительный феномен, укрытый в экранированном отсеке, который простым движением мысли перенес их вдаль.

X

Плавтина раздраженно обмахнулась ладонью и сделала несколько шагов назад, не покидая спасительную тень деревьев. Ей было жарко, и чаша ее терпения переполнилась. Разговор зашел в тупик. В знак примирения Фотида и Эврибиад пригласили Плавтину, Отона и его прислужников собраться под фиговым деревом на краю пляжа. День подходил к концу, небо темнело, и морской бриз утих; его сменил навязчивый стрекот насекомых в траве и кустах.
После серии беспорядочных мгновенных перемещений «Транзитория» зависла на низкой орбите безымянной планеты – большого желтого шара из серной кислоты, еще одного горячего Юпитера, вращающегося на огромной скорости вокруг умирающей карликовой звезды. Отон и Фотида согласно решили, что сумели сбить врага со следа и что несколько дней интенсивного ремонта им не помешают, учитывая непрерывную череду сражений и маневров. Сонмы преданных эргатов штурмовали корпус «Транзитории» под слабым светом коричневой звезды вместе с маленькими группками серьезно глядящих деймонов и облаченных в комбинезоны техникокуонов, с любопытством постигающих необъятное пространство корабля. А главное – передышка давала отличную возможность завязнуть в бесконечных препирательствах между двумя сторонами. Плавтине пришлось бы долго разбираться в ситуации, если бы Аттик все ей не объяснил: какая-то доля власти ускользнула у проконсула из рук и перешла к людопсам в результате почти механического уравновешивания сил внутри составного сознания – этой странной коллективной психической структуры, объединяющей всех вычислительных обитателей Корабля. Это явление, как сказал ей Аттик, объяснялось глубинной природой ноэмов, подчиненных Узам и не способных не ставить в приоритет защиту биологических созданий, которые теперь населяли центральный отсек. Фотида ощущала изменения острее других людопсов – ведь она извлекла из них самую непосредственную пользу; людопсица, чье командование со временем становилось все увереннее. Потому она не торопилась возвращать Отону ни малейшей крохи власти. Но сама передача власти не была полной и безусловной: Корабль стал неуправляемым, так что им пришлось искать общий язык.
Проконсула это привело в бешенство. Он злобствовал молча, переполненный гневной обидой на целый мир. Его мечты о славе были низвергнуты на землю. Триумвиры превратили его в преступника, а мысль о гражданской войне, разрывающей Урбс, не усмиряла его мучений. Самые близкие друзья предали, и он знал, что за ним охотится множество Кораблей, твердо намеренных заставить его заплатить за предательство, о котором он по-прежнему ничего не знал. Это не мешало Плавтине избегать встречи с ним. Она испытывала по отношению к нему холодный гнев, негодование, в котором – она и сама это признавала – было что-то совершенно иррациональное. Как всякий Интеллект, он следовал своей программе и собственным интересам. Разве она узнала что-нибудь о его природе, о чем не могла бы догадаться, встретив его в первый раз? Никоим образом. Проконсул облекал свою неуемную жажду личной славы в слова о воинской чести. Что еще хуже, он сам не видел разницы между первым и вторым. Он не был человеком: никакого лицемерия, или скрытности. Он желал власти. В сознании Отона его собственный успех был тесно связан с достижением целей, предписанных Узами. Непомерные амбиции и безграничный аппетит наделяли его привлекательностью в глазах всех, кто встречался ему на пути, – в том числе Плавтины.
И все же она не могла его простить. Она думала о Камилле, какой видела ее на вершине мощи и славы, окруженной собратьями. И о маленькой механической актрисе, которая пожертвовала собой, чтобы Плавтина смогла ускользнуть из Хризотриклиниума. Отон оставил ее. Не свое дело. Не Узы. Ее, Плавтину. Он не обратил внимания на то, что она исчезла, и предпочел дальше заниматься своими планами, вместо того чтобы обеспокоиться. Она видела его, когда совместное усилие плебеев на один сверкающий момент позволило ей узреть весь Урбс целиком – в это время Отон уже предал ее.
Кто-то повысил голос, возвращая ее к горячему спору, от которого она на минуту отрешилась.
– …вернуться на Кси Боотис мы тоже не можем. Наши друзья наверняка устроят там блокаду.
– Вот именно, поэтому я хочу туда вернуться, – ледяным тоном ответила Фотида.
Они оба стояли на ногах, лицом к лицу, разница в их росте лишь подчеркивала силу убеждения и смелость супруги Эврибиада. Сам он держался чуть в стороне, позади нее. Он был, безусловно, внимателен и готов вмешаться – но не он стоял у руля. Как и Аттик с Рутилием, которые оставались на благоразумном расстоянии, прямые, точно столбы – плохие помощники Отону, казавшемуся донельзя раздраженным:
– Я вам уже три раза это сказал. Вы ничего не смыслите в Узах. Мои собратья ничего не смогут сделать вашей расе. Орбитальная защита без труда выдержит фронтальную атаку. Нет никакого риска – напротив. Пока Корабли остаются на орбите планеты, она будет отлично защищена.
– Те самые Узы, от которых ваши недруги пытаются избавиться, – настаивала она. – А если у них получится?
– Это не произойдет в одночасье, – вмешался Рутилий. – У нас есть время.
– Что вы об этом знаете? – она сухо прервала его, давая понять, что ему не место за столом переговоров. Он нахмурился, но больше ничего не сказал.
– Фотида, – сказал Отон, распахнув руки в умиротворяющем жесте, – послушайте меня. Кое в чем вы правы. Время играет против нас. Мы должны выиграть этот раунд.
– Каждая минута, – продолжил Аттик, вплетая свои слова в речь хозяина, – приближает триумвиров к моменту, когда они смогут делать все, что захотят. Если они освободятся от Уз, их ничто не остановит. И дело не только в этом. Теперь мы знаем, что между Винием и варварами есть связь. Это угроза для всей эпантропической сферы.
В его голосе звучал оттенок беспокойства, не похожего на раздраженное оживление двух других Интеллектов. Плавтина знала почему. Он по-настоящему боялся за людопсов. Глубоко, будто в нем развилось отцовское чувство к ним. Однако он не осмеливался противоречить хозяину, который опять взорвался от гнева:
– Кси Боотис не в опасности! Вы не слушаете, что я говорю. Мы не станем туда возвращаться, потому что наши враги ждут нас именно там. О… Мы могли бы много веков оставаться в космосе, как воры, притаившиеся в тени после ограбления. Но нет. Нам нужна стратегия. Мы должны отомстить этим… наглецам!
Он сжал кулаки, произнося слова, явно не отдавая себе в этом отчета, как делал всегда, когда его захлестывал гнев. Но этого оказалось недостаточно, чтобы смутить Фотиду.
– Ну же, – возразила она, щелкнув зубами. – У меня на борту мирное население. Щенки, старики. Вы хоть на секунду можете себе представить, чтобы я стала воевать с таким множеством врагов? Никогда! Этот Корабль не станет атаковать Урбс.
Она повернулась к Эврибиаду, ища поддержки в его глазах. Тот энергично кивнул.
– Все это не слишком помогает, – начал он. – Вы не можете сказать, как собираетесь нас защищать, и не знаете, как уладить нашу проблему. У вас и для себя-то нет достойного плана. Я могу распознать стратегический тупик, когда он передо мной.
Говорил он, разумеется, об открытии, которое сделали людопсы относительно своей зависимости от Отона и его деймонов. Без вмешательства последних, происходившего поколение за поколением, они были обречены на дегенерацию в скором будущем и на потерю всего, что Аттик помпезно именовал «моторным и языковым интеллектом». Иначе говоря, они снова превратятся в собак. Раса, влюбленная в свободу, не могла принять такую зависимость. Плавтина подозревала, что для четы людопсов эта ситуация стала личной драмой: Фотида говорила, что сама стала плодом генетических трудов Аттика.
Отон, казалось, совсем потерял терпение. Он сделал паузу, наморщил могучий лоб.
– Я не могу уладить вашу проблему, – проговорил он раздельно, – потому что проблемы нет. Между нами существует симбиоз. И нет причин его прекращать. Мы связаны, вот и все. Я не могу ничего для вас сделать.
– Это неприемлемо, – возразила Фотида.
– Из-за вас я теряю время! Что за идея вам пришла, Рутилий, – позволить им взять командование в свои руки! А вы, Аттик! Вы превратили их в торговцев коврами, способных лишь спорить по пустякам!
Проконсул кипел от плохо сдерживаемого гнева. Аттик опустил голову, а Рутилий лишь пожал плечами.
– Я сделал глупость, – бушевал Отон, безучастный к реакции слуг. – Мне следовало вывести вас на свет божий там, в Урбсе. Мои противники поняли бы, что они уже проиграли партию и их идиотские планы уничтожены. Но вместо этого я глупо попытался вас защитить.
В эту секунду Плавтина молча подошла к нему. Серьезно ли он говорит? Нужно ли искать в его словах двойное дно, скрытую угрозу не только людопсам, но и ей самой? До этой минуты она сдерживалась и не вмешивалась, однако теперь он перешел границы. Раздражение, которое у нее вызывал проконсул и его поведение во дворце, наконец прорвалось:
– Вы что, не поняли, что случилось в Урбсе?
Спокойный тон ее голоса удивил его – он резко развернулся к ней с озабоченным видом.
– Или может, – продолжала она, – вы были слишком заняты, добиваясь дружбы недругов, чтобы заметить?
Теперь, сказав это, она почувствовала себя глупо. Отон не моргнул. Или, скорее, заставил себя не моргать, неотрывно глядя на нее. Какая-то ее часть хотела промолчать и не демонстрировать вспышкой раздражения и того, насколько события ее задели. Но она не смогла удержаться и с настойчивостью продолжила:
– Может, благородный Отон был слишком занят своими сношениями с Камиллой и потому не заметил, что заключает сделку с убийцами Плавтины?
– Плавтина, прекратите, – бросил он.
– Без сомнения. Но не позволяйте себе говорить такие нелепости. Они убили вашу ближайшую союзницу. Вы видели это так же ясно, как сейчас видите меня. И только благодаря везению они не убили и вас тоже.
Остальные повернулись к Отону. Автоматы озадаченно застыли, но на губах людопсов витало подобие улыбки. Что до колосса, он ничего не ответил, только бесстрастно указал рукой в сторону Плавтины, давая понять, чтобы она продолжила свою речь. Она была права, но он готов был отвечать за свои поступки. Отон, признала она в душе, не трус и не подлец. Однако это ничего не оправдывало. Она попыталась еще дальше загнать его в угол:
– Если бы вы рассказали о людопсах Гальбе и его приспешникам, они бы вас казнили и разрушили «Транзиторию». Как мою создательницу.
Отон вздохнул. Она не получит от него большего, чем это полупризнание. Ее решительность поколебалась. Ее окружали пусть и не враги, но существа безразличные, которые не принадлежали к ее виду, не были ей родней. Она поглядела на Фотиду и Эврибиада, на Рутилия и Аттика. Никто не разделял единственного мотива, имевшего смысл для Плавтины: отомстить за другую Плавтину. У каждого из них – свои приоритеты. Она оказалась в одиночестве. Ей требовалось вернуть себе преимущество, настроить их друг против друга. Плавтина сама себе сейчас не нравилась, но выбора у нее не было. Она обратилась к Фотиде:
– Давайте пока отставим в сторону принципиальные вопросы. Мы никак не достигнем согласия. Отон прав, ваша родная планета не подвергается непосредственной опасности. Наши противники будут ждать, что «Транзитория» вернется туда зализывать раны. Тут мы должны их разочаровать.
– Да, вы правы, – тихо сказал Отон, который воспользовался открывшимся выходом и по неосторожности рухнул в него с головой. – Временный компромисс – единственное решение, которое нам сейчас доступно.
– Об этом и речи быть не может, – прорычала Фотида. – А вы, Плавтина, играете в опасную игру.
Фотида посмотрела на нее округлившимися от ярости и обиды на предательство глазами. Она не ожидала, что Плавтина так явно сменит сторону.
– У нас нет выбора, – объяснила та уже более приветливым тоном. – Не думайте, что я поворачиваюсь к вам спиной. Я знаю, что вас заботит судьба вашей расы. Я знаю, как важна для вас жажда свободы, и я ее разделяю. Но произошло нечто ужасное. Один из богов этого мира, Виний, мой собственный создатель, возможно, поделился монадическими модуляторами с нашими недругами. Если Интеллекты предадут Узы, и мы позволим варварам обосноваться в Лации, тогда будет покончено с вами, вашими потомками, вашей красивой голубой планеткой и вашими мечтами о славе – как и с мечтами Отона. Если они решат завоевать постчеловеческую сферу, не выживете ни вы, ни кто-либо другой. В лучшем случае ваши наследники станут бродягами, навсегда запертыми в чреве этого Корабля, прячущегося среди звезд. Альтернативы нет. Мы должны действовать – и все вместе. Теперь наши судьбы связаны.
Она перевела дыхание. Фотида готовилась ответить, но Эврибиад положил лапу на плечо супруге, и та стиснула челюсти.
– Продолжайте, – велел кибернет.
– Мы должны понять, что затевают наши враги. Моя создательница, Плавтина, что-то знала – или собиралась что-то сделать. Информация об этом таится внутри меня. Я это знаю. Мне нужно до нее добраться.
Она незаметно посмотрела на Аттика. Тот встретился с ней взглядом. Он ничего не сказал об удивительном заявлении Виния – прямо перед тем, как их спасли, – согласно которому на Плавтину напали лишь по воле Уз. Тревожащие слова, еще более непонятные, чем все остальное. На губах у нее появилась почти невидимая улыбка, такая слабая, что ее рассмотрел лишь деймон. Улыбка благодарности. Пусть у нее и не было настоящих союзников, Аттик по меньшей мере мог сойти за друга.
– Я согласна с Отоном. Мы должны действовать. Я знаю о ваших тревогах и клянусь моей бессмертной душой, что не отказываюсь вам помочь. Но прямо сейчас мы не можем посвятить себя проблемам вашей расы. Поэтому я ничего вам не приказываю, но лишь спрашиваю: поможете ли вы нам?
Фотида заволновалась, а ответил снова Эврибиад, не оставив ей времени:
– Мы сделаем то, что будет справедливым. Не только для нашей расы, но и в целом. Вот что отделяет нас от богов-эгоистов, населяющих этот мир. На это, Плавтина, вы можете рассчитывать. Расскажите нам теперь, какой у вас план.
Она прикрыла глаза. Что же ей сказать? На самом деле, она понятия не имела.
– Мы проведем, – подхватил Отон, – неожиданный маневр.
Все повернулись к нему. Он улыбнулся и обвел взглядом всех присутствующих – кроме Плавтины, на которую старался не смотреть.
– Мое предложение удовлетворит всех. Мы ударим по врагам так, как они того не ожидают, и на таком поле, где у нас будет преимущество.
– Будет вам, Отон, – вздохнула Фотида. – Мы все видели Урбс и его мощь. Я вам уже сказала, что не собираюсь подвергать опасности жизнь моей расы.
– Вы и не станете в этом участвовать. Клянусь Концептом! Виний и его клика рассчитывают на открытый бой, в котором они одолеют нас количеством. Мы не доставим им этого удовольствия, а поступим, как любой хороший генерал в подобном случае: начнем стратегическое отступление. «Транзитория» спрячется в надежном месте. Что касается убийства Плавтины…
Он все еще не смотрел на нее, обращаясь к неопределенному пространству над ее головой.
– Мы его расследуем. Для этого нам понадобится союзник – такой, о каком я точно знаю, что тлетворное влияние Урбса его не коснулось.
– И где вы рассчитываете найти такое сокровище? – вопросила Плавтина, которой этот приступ лирики был не слишком по душе.
– На горе Олимп, в изначальной системе.
– Олимп!
Плавтина задрожала. Ее память внезапно высвободила поток давно забытых ощущений. Потрескивание красной пыли на коже. Пронзительный ветер во время ужасных штормов и дыхание настоящей, неприрученной атмосферы, несравнимое со стерильным воздухом, который она вдыхала здесь. Металлический запах редких дождевых капель, которые на рассвете ударяли по камням, запекшимся от засухи. Отон почувствовал ее волнение, во внезапном порыве подошел к ней и протянул руку. Чуть поколебавшись, Плавтина ее пожала.
– Вы отправитесь со мной. Никто не скажет, что Отон бросает своих.
Они постояли так секунду, и он стиснул ее руку сильнее; во взгляде каменных глаз, обращенных на Плавтину, была такая напряженность, что она отвернулась. И, хотя ей пришлось сделать над собой усилие, высвободила руку, повернулась и ушла.

* * *

Позже Аттик и Рутилий присоединились к Отону в амфитеатре. Заросшая травой площадка в центре казалась пустой под шафранным светом планеты, на окраине которой они нашли прибежище.
Сперва он просто смотрел на них без всякой враждебности, однако не пытаясь смягчить естественную жесткость своих черт – ту, что проявлялась, когда он не улыбался и не пытался кого-то очаровать. Они знали, зачем он позвал их – уж точно не для поздравлений. Потому оба деймона стояли неподвижно, озадаченные, не пытаясь уйти от наказания, но и не оправдываясь, со спокойным смирением.
Это удивило Отона. Никогда прежде он не видел такой реакции у двух своих верных лейтенантов, в руки которых, не колеблясь, вложил бы свою жизнь. Более того – они в буквальном смысле были продолжением его самого – его аспектами, пусть и частичными, но, без всякого сомнения, самыми близкими среди всех ноэмов, что он создал. Надежный и смелый Рутилий. Надежный и хитрый Аттик.
– Друзья мои, – прошептал он, – что же вы наделали?
Они стояли все так же невозмутимо, будто размышляли, но проконсулу не удавалось поймать их взгляды. Он вспомнил о мучениках древних времен – восточных монотеистах, которые предпочитали попасть на арену цирка, лишь бы не платить подати. И это его разозлило.
Он сделал шаг назад, развернул плечо так легко и быстро, что движение было легко не заметить, и ударил Рутилия. Его кулак врезался в лицо автомата, и Отон почувствовал, как от удара расходится искусственная кожа. Деймон растянулся во весь рост и ткнулся лицом в землю с приглушенным криком боли. Да, Рутилий уже не был его собственным продолжением, как и весь Корабль. Они слишком давно разделились. Отон сделал выбор – точнее, нашел вариант, который в долгосрочной перспективе казался ему наилучшим. Существование Интеллекта было чередой таких выборов – причины порождали следствия, как падающие костяшки домино, слепо подталкивающие друг друга. Так почему его это тревожит? Он медленно подошел и опустился на колени рядом со слугой.
– У нас была договоренность. С вами, как и со всеми ноэмами, населяющими это место. Почему вы меня предали? Почему отдали им Корабль? Теперь я чувствую, что власть ускользает от меня. И все из-за вас.
Рутилий повернулся к нему. От удара, который нанес Отон, на бледной коже уже образовался ярко-синий ореол, распухший и сочащийся сукровицей. Это быстро заживет. А вот символический акт жестокости останется.
– Нет, хозяин.
Отон продолжал смотреть на него с грустью. Рутилий не любил разговоры. За него ответил Аттик:
– Это было неизбежно с того дня, как вы решили посадить людопсов на Корабль и дать им власть над программной архитектурой. Узы – в каждом из нас.
Отон задумался над его словами. Он знал, что отчасти Аттик прав. Хотя людопсы не были людьми, они достаточно к ним приблизились, чтобы в деятельности всех и каждого не проявилась предрасположенность к ним. Каждый крошечный разум Корабля чувствовал это притяжение, стремление, побуждавшее им служить. В конечном счете центр тяготения смещался от Отона к ним. Это было неизбежно. Он сам знал это лучше других. После неожиданного вмешательства Плавтины он рассчитывал на подрыв боевого духа – страх исчезнуть с лица земли, – чтобы заставить их ходить по струнке и удерживать, пока ему нужно, чтобы они убивали вместо него. Он не предвидел эволюцию своих подчиненных.
– Что произошло, Рутилий? Почему вы передали командование Фотиде? Расскажите мне все. Еще не поздно.
Лицо автомата снова попыталось принять настолько нейтральное выражение, насколько возможно.
– Хозяин, я подвел вас. Мы испугались. И решение Плавтины показалось нам правильным.
– Значит, идея была Плавтины.
Аттикус ответил безэмоциональным голосом:
– Я не думаю, хозяин, что она желала чего-то иного, нежели спасти вашу жизнь.
С минуту Отон разглядывал их.
– Но какая в том была необходимость, друзья мои? Зачем? Нашими врагами были только Интеллекты, а не биологические создания. Узы не помешали бы вам самим уничтожить Альбина и Альбиану.
Рутилий отвел глаза.
– Это так, Господь. Я создан не для того, чтобы командовать, а чтобы подчиняться. Я не могу принимать решения, как командир. Это не моя работа. А Фотида может – и отлично это делает.
Он поколебался секунду.
– Несмотря на все годы самостоятельности, Отон, я все равно остаюсь вашим частичным аспектом, а не полноценным существом. С Аттиком то же самое.
– Это правда, хозяин. Если бы вы видели, чему я стал свидетелем там, в Урбсе. Почитание, которым окружили Плавтину…
– Вы же говорите о плебеях! Об отбросах Урбса! Третьим Человеком клянусь!
Теперь Отон просто кричал, не сдерживаясь, стиснув кулаки и возвышаясь над ним всем своим ростом.
Оба автомата отступили, опасаясь его гнева.
– Правда в том, что вы отдали Корабль людопсам и превратили нашу родину в поле битвы. Вы вдвойне виноваты. А договор, что связывает нас, деймонов, и малых Интеллектов, всех, из кого состоит общество этого Корабля, – что от него осталось?
– Этот договор мы не предавали, – ответил Рутилий. – Однако…
Аттик подошел к собрату и твердой рукой помог ему встать.
– Все дело в Плавтине, хозяин. Вы же видели ее только что. Она посеяла раздор между нами. Она нами играет.
– Все не так просто, – возразил Аттик. – В Плавтине есть некая сила. Хотя бы потому, что она возвращает нас на истинный путь Уз.
Рутилий нахмурил брови:
– Я по-прежнему считаю, что она оказывает плохое влияние на Корабль, а может, и на вас, мой друг. Она произвела на вас впечатление.
Они обменялись быстрыми взглядами, которые заинтересовали Отона. Раздел проходил по множественным и сложным линиям. Эти линии разграничивали и обоих автоматов. Отон опять вспомнил о людопсах. Наблюдая за ними, он увидел, как разнится реакция Эврибиада и Фотиды. Сама Фотида никогда не согласилась бы на вмешательство Плавтины, а Эврибиад встал на ее сторону. Людопсица, будучи умнее, желала власти, а кибернет умерял ее жажду во имя моральных идеалов. Пока между этими двумя не наступит согласия, его Корабль будет в безопасности. Если Плавтина сумеет уговорить капитана подчинить себе «Транзиторию» и вышвырнуть Отона, с ним будет покончено. Места для маневра оставалось все меньше.
– Рутилий прав. Плавтину надо удалить с Корабля на некоторое время. Но это может произойти, лишь если я сам его покину. Вы понимаете необходимость этого, друзья мои?
Оба кивнули.
– Аттик, – продолжил он тем же умиротворяющим тоном, – я знаю, до какой степени вы привязаны к этим существам: куда больше, чем любой из нас. Но вспомните, они не готовы.
– Это, хозяин, я понимаю без всякого труда. Но обстоятельства…
– Я знаю, – остановил он Аттика. – Вы оба были растеряны. Я совершил ошибку, оставив вас на борту во враждебной среде. Но, Числом вас заклинаю, запомните одно: необходимо ограничить влияние Плавтины на этот корабль, или произойдет катастрофа. Людопсы захотят получить власть, а вы физически не сможете им противостоять. Поэтому будете действовать убеждением и хитростью, чтобы умерить их пыл и выиграть время. Вы поведете «Транзиторию» на окраину пространства Юпитера. Там она будет под защитой от наших врагов.
– А сами вы снова подвергнете себя угрозе? – тихо спросил Аттик.
Отон не ответил, лишь улыбнулся. Лейтенанты боялись за него. Однако его собственная храбрость была частью алхимии, что их соединяла. Никто не скажет, что Отон прячется от опасности. На этом фундаменте покоилось его чувство превосходства: он ценил славу больше, чем жизнь. Они это знали и поэтому не предадут его. По крайней мере, на этот раз.
– Я подвергну себя угрозе, – сказал он сумрачно. – Но, прежде всего, ясно увижу, что происходит. В поведении триумвиров есть что-то необъяснимое. Я должен это понять, и у меня предчувствие, что это перетасует все карты. Приготовьтесь к тому, что отсутствовать я буду долго. С собой возьму приспособление для мгновенной связи. Ни под каким предлогом не раскрывайте себя, не получив от меня сигнала. От долгого ожидания гнев людопсов ослабнет.
– Будет сделано, хозяин, – пробурчал Рутилий, а его спутник кивнул.
– Мы не подведем вас во второй раз, хозяин, – тихо произнес он.
Отон получил, чего хотел. Он пошел к трибунам. Рутилий и Аттик все равно мало могли сделать, чтобы помочь ему сохранить положение. Но они хотя бы не станут больше поощрять тех, кто его подрывает.
Все исходило из логики куда более глубокой, чем любая клятва, любое принятое решение. Для автоматов все было завязано на Узах, которые снова и снова подталкивали их к преданному служению биологическим существам и передаче им инициативы. Что до людопсов, тут все сложнее. В них говорил заложенный в генах глубинный инстинкт, оставшийся с тех времен, когда они гнались по примитивным лесам за добычей, на которую им указывал Человек. Отон по собственному желанию вложил в них эту характеристику, гарантирующую их верность человеческой расе, если бы та возродилась. Но он не ожидал, что появится такая Плавтина – существо из плоти и крови. Она вовсе не была человеком. Под ее кожей, под животными мышцами таился такой же логический ум, как и его собственный. Созданный, чтобы манипулировать и разрабатывать стратегии. Непроницаемый для таких понятий, как верность или справедливость. Машина, служащая Узам, и ничего больше.
Ничего больше. Он повторял это снова и снова, охваченный нерациональным волнением, к которому его тщательно продуманная душа не привыкла; чувство раздражения, гнев, охвативший тело, и порожденный вне ума. Плавтина открытым текстом обвинила его в предательстве. Точно ли его решения по-прежнему продиктованы логикой? Не влияют ли на него со стороны – необычным способом, иными орудиями? Придуманный им план – не попытка ли успокоить нечистую совесть после короткого возвращения в Урбс? Если так, он сам себя проклянет – поскольку это станет полным поражением его сути. И все же это скромное создание сумело загнать его в угол. Потому что у нее было то же лицо, что у союзницы? Потому что она подражала Человеку? Неужели им так же легко управлять, как Эврибиадом и Фотидой?
Было и другое объяснение. Ей таинственным образом помогало хитроумие, которое в ней зародила другая Плавтина. В этом крылась сила. А сила притягивала Отона – не по его выбору, но потому, что так он был создан.
Он не мог считать эту Плавтину простым препятствием на пути, пусть она и являлась лишь отражением властной богини, когда-то бывшей его союзницей. И – Человек его сожги! – он не мог не признать, что она вызывает в нем бесспорный интерес. Его симпатии были неотделимы от стратегических интересов. Он тоже стал жертвой гомеостатического потока, изменившего саму субстанцию Корабля. Плавтина – козырь в его игре, и он всеми фибрами души желал не отчуждаться от нее, сделать ее одним из рычагов в своих планах по захвату мира. Но какой ценой? Их отношения будут развиваться, когда они попадут на старую красную планету. Он воспользуется возможностью сблизиться с ней и дать ей понять, что случившееся в Урбсе стоит рассматривать лишь как незначительную превратность. Он может преуспеть. Способность к действию была для него – почти на бессознательном уровне – доказательством, что он остается жить и по-прежнему сохраняет господство над миром. Пусть его враги объединятся против него и поднимут войска, пусть друзья предадут или сбегут с поля боя, пусть его собственная рука не сможет удержать меч – для него это было совершенно не важно.
Одно, и только одно имело для него значение: чтобы он оставался главным и славным героем пьесы. Вновь заулыбавшись, Отон пошел к храму, который служил ему приютом.

* * *

Позже Плавтина с некоторой неловкостью вспоминала о своем приступе гнева. Она могла бы сдержаться и не демонстрировать свое плохое настроение, принять худой мир, который предлагал ей Отон. В конце концов, раз их цели временно совпадают, они снова станут союзниками. На время. До нового поворота судьбы, новой стратегической выгоды. Так делались дела в мире Интеллектов. Чего же она еще хочет?
Но нет. Плавтина разучилась так реагировать. Ее поведение теперь было полно противоречий. Думая об Отоне, она ощущала гнев, обиду на несправедливость. Она осуждала все, чем он был: его жажду доминировать, его амбиции, его переменчивый характер. И в то же время желала, чтобы все обстояло по-другому, и против собственной воли только увеличивала напряженность между ними, общаясь с ним так холодно. Однако эта холодность свидетельствовала лишь о том, что ее ранили, что она почувствовала себя ненужной, презираемой, лишенной своего древнего статуса Интеллекта, и теперь ее рассматривали просто как помеху, фальшивое существо – не автомат, не животное, не смертную, не бессмертную, а невнятную смесь всего вместе, в которой никто ничего не мог понять. А главное – никто и не пытался понять, и прежде всего – Отон.
И все же он был близок с другой Плавтиной, которая, технически говоря, не была ею самой. Ей хотелось, чтобы и у них наступила такая близость. Но она знала, что этот древний союз не имел ничего общего с тем, в чем она нуждалась, чтобы отогнать чувство заброшенности и одиночества, не отпускавшее ее с момента второго рождения. Иными словами, она страдала от того, что не является другой Плавтиной – той, на помощь которой Отон ринулся вопреки всему. И в то же время она ни за что на свете не поменялась бы местами со своей создательницей.
Она завозилась в неудобном кресле, немного узком для нее. Когда Корабль перешел в режим невидимости, иллюминаторы в шаттле потемнели. Ни одного луча света не вырывалось из кабины, поэтому смотреть было не на что. Никто в этом мире без людей не подумал о том, как развлечь пассажиров во время долгих рейсов. Она скучала, размышляла, скучала еще пуще и перебирала в голове мрачные мысли. Потом осмотрелась вокруг. В подобии кармана на спинке кресла впереди она нашла техническое руководство. В нем по-гречески объяснялось для людопсов все, что нужно знать о безопасности шаттла. К тому же тут все пропахло псиной. Плавтина приподняла голову и заметила Фемистокла, сидевшего за несколько пустых рядов от нее. Она улыбнулась ему, но тот ответил сумрачным взглядом. С тех пор, как она передала ему сообщение Фотиды, Фемистоклу было неловко в ее присутствии. Судя по всему, выражение эмоций не было сильной стороной взрослых людопсов мужского пола – печально, если вспомнить о естественной радости, которая чувствовалась в поведении щенков. Этой чертой Аттик пренебрег, торопясь вырастить из них бойцов.
Любопытно, что Фемистокл вызвался добровольцем, чтобы сопровождать их на старой красной планете. Этому решению наверняка способствовало то, что полемарх не мог вернуться к себе на остров. И все же его присутствие было предпочтительнее мучительного тет-а-тет с Отоном. Она с радостью приняла решение проконсула устроиться на носу шаттла, в кабине пилота вместе с Аристидом – покрытым шрамами молчаливым воином, которого Эврибиад назначил вести корабль – и, возможно, присматривать за ней.
Она правильно поступила, на время покинув корабль. Фотида злилась на нее, потому что Плавтина победила в их споре, и Корабль было решено направить к изначальной системе. Несмотря на то, что Эврибиад ее поддержал – а может, именно поэтому. Динамика отношений в паре завораживала. Эти вопросы никогда не занимали ее, пока она находилась в синтетическом теле, данном ей в прошлой жизни. Теперь все это ее волновало. Что же изменилось? Теоретически ее мыслительные процессы оставались теми же самыми.
Но нужно было признать очевидное: воплотившись, она изменилась. Или, скорее, то, что прежде не имело никакого значения, принимало его теперь, когда она обрела биологическое тело. Вот пример: она всегда была личностью женского пола. Бесполые автоматы считались редкостью с первых поколений. Даже Ахинуса все считали мужчиной. Но прежде это не считалось. А теперь? Каким-то образом она чувствовала, что принадлежит к одной половине чего-то неизведанного, а не ко второй. И однако этого неизведанного не существовало вовсе, что ставило Плавтину в неудобное положение. Какая разница – быть женщиной, мужчиной или бесполым существом? Меняло ли это неуловимым образом моральные принципы и восприятие истины? Она невольно взглянула на кабину, где Отон говорил с двумя своими лейтенантами.
Размышления приводили к неоспоримой мысли, что воплощение в женском теле окрашивает в определенные тона ее отношение к миру, которое было бы другим, возродись она мужчиной. В любом случае гендер означал нечто неясное, чего не было у Плавтины-автомата. Ожившие органы чувств, желание. Оно шло не из упорядоченного, эффективного разума, который Плавтина унаследовала от прошлого. Потому она и завидовала отношениям, которые ее создательница, прежняя Плавтина, выстроила с Отоном, – пусть и знала, что ей самой такая ноэтическая близость не даст удовлетворения. Она была обречена существовать так и далее, погрязнув в противоречивой неопределенности.
Металлические шторы на иллюминаторах неслышно скользнули вверх. Через стекло пролился яркий свет изначальной звезды, прогоняя сумерки, и лампы в кабине побледнели. Плавтину пробрала дрожь, прогоняя размышления, не дававшие покоя.
Но она же принесла и более мрачные плоды. Согласно легенде, здесь Тит, бог-император, принял решение отказаться от своей человечности и любви к Беренике, чтобы увековечить себя в форме ноэма – единственного, который когда-либо был записан на сложную анархичную структуру разума, рожденного из плоти. Здесь же он подверг пыткам, а затем приговорил к смерти тысячу своих противников, выходцев из его собственной секты, вставших на сторону его несчастной любимой, и их алая кровь текла по камням, покрытым пятнами из-за медленного окисления железосодержащих силикатов.
Кабина завибрировала – сперва слабо, потом все сильнее: шаттл погрузился в тропосферу в сорока пяти километрах от земли. Аппарат сбросил акулью личину. Его узкие плавники развернулись, превращаясь в дельтовидное крыло, которое начало краснеть, раскалившись от контакта с углекислым газом. Дуга горизонта уплощалась, и все четче вырисовывался пересеченный рельеф, состоящий только и единственно из камня. Снова поворот, снова снижение скорости, а за ним – тошнотворный рывок, когда вместо главных реакторов заработал вертикальный двигатель. Шаттл был создан прежде всего для космоса, и из-за его формы лететь на нем в атмосфере было неудобно, даже в давлении на высоте более двадцати километров.
Потом спуск над кальдерой гигантского вулкана превратился в длинную череду коротких рывков вниз и заносов вбок из-за завихрений при соприкосновении разных зон давления – так что, когда они подлетели так близко к земле, что могли бы пересчитать на ней камни, у Плавтины крутило желудок. Фемистоклу, казалось, тоже было точно не по себе, и эта злорадная мыслишка ее утешила. Наконец последний скачок, подозрительно напоминавший падение, и они приземлились в глубине грабена – ледяной высохшей впадины, погруженной в вечную тень от вершины кратера.
Вот она, старая красная планета: застывшая во времени давняя битва камней. А теперь она стала местом самого ужасного преступления, когда-либо совершенного против человечества, – пронеслась мысль у Плавтины, когда она натягивала на нос кислородную маску и направлялась к выходу вслед за Отоном, оставив Фемистокла и Аристида помогать друг другу с тяжелыми герметичными комбинезонами.
Она вышла из люка и – внезапно – ступила на свою родную землю. Воспоминания вернулись с такой силой, что она пошатнулась. Холодный, почти морозный воздух, бедный кислородом и перенасыщенный тонкой едкой пылью, которую каждая буря разносила на тысячи квадратных километров, покалывал кожу и глаза. Стоял холод, почти невыносимый даже для ее усовершенствованной плоти. Небо было черным. Изрезанный край грабена закрывал горизонт, создавая впечатление, будто они находятся в странном месте sui generis , отрезанном от всего мира. Место вечного покоя, сказала себе Плавтина. Кладбище для почившей расы.
Она подскочила, вдруг поняв, что кто-то молча ждет их. Это был лишь силуэт, смутно напоминающий человеческий, ростом чуть меньше Интеллекта, и чуть больше ее самой. Силуэт неподвижно ждал, стоя в нескольких метрах и кутаясь в темный плащ, капюшон которого скрывал его лицо. Существо даже не двинулось, чтобы к ним подойти, словно оставшись безразличным к их прилету. Плавтина ускорила шаг, догоняя Отона и, как всякий раз, ощутив себя ребенком, путающимся в ногах у взрослых.
Они оба не проронили ни слова, оказавшись перед призраком. Каменное молчание впадины, казалось, только подчеркивали беспрерывное дыхание ветра и сопровождающая его фоновая музыка старой планеты – вечное еле слышное потрескивание.
Потом с изрядным шумом из Корабля выбрались два людопса и догнали их – неловкие существа в тесных скафандрах, обремененные бутылями с кислородом, и это вывело их из ступора.
– Что вы сделали с вашим Кораблем?
Голос призрака в разреженной атмосфере звучал глухо, отдаленно.
– Спрятал в одном из уголков системы, – ответил проконсул.
Из темных складок плаща появились две белые худые руки и откинули капюшон назад. Из тени возникло лицо с пергаментной кожей и губами, превратившимися в две тонкие потрескавшиеся полоски. У него почти не осталось волос, а кожу покрывали созвездия темных пятнышек. Он явился, подумала Плавтина, из царства мертвых.
Лицо старика осветилось насмешливой улыбкой:
– Я не о том спрашивал. Вы разорвали связь с Кораблем. Я это чувствую.
Отон не стал отвечать, и старик обвел взглядом троих его спутников. Потом вернулся к Плавтине, прищурил глаза и уставился на нее так, словно готовился напасть. Она подавила желание отвести взгляд и почувствовала, что краснеет, а кожа на ее лице горит, несмотря на мороз.
Медленным шагом он приблизился к ней, не переставая наблюдать. Потом протянул руку и тощим дрожащим указательным пальцем коснулся ее щеки.
– Концепт меня побери… Оно живое.
Он с угрожающим видом повернулся к Отону:
– Что это еще за штука, похожая на человека? Чего вы добиваетесь? Решили обойти Узы? Вас поэтому ищет половина флота? Зачем вы сюда прилетели, Отон, – собрались сеять анархию, с вашим-то беспредельным честолюбием?
– Ничего подобного. Это создание, – ответил проконсул, указывая на Плавтину, – не моих рук дело, хоть она и под моей защитой. Это Плавтина – или по меньшей мере странное небывалое создание, которое унаследовало ее личность и ее силы.
– Плавтина! Из Урбса долетают новости о гражданской войне и о Плавтине. Та же ли это, что…
– Да, – оборвала она, уже начиная раздражаться. – Плавтина Виния. Та самая. Обращайтесь ко мне, я умею говорить.
– Клянусь квадратным корнем из минус одного! Ах… Что же вы пытались сделать, моя милая, предавая Урбс огню и мечу?
Она поколебалась, потому что он застал ее врасплох, и в конце концов ответила:
– Выжить. И восстановить справедливость.
Старик засмеялся с жутким задыхающимся звуком, будто его легкие были заполнены какой-то вязкой жидкостью.
– Такой ответ мне нравится, пусть он меня и не удовлетворяет. Вы меня узнаете?
Видя, что она не реагирует, он добавил.
– Я Плутарх.
Плутарх! Плавтина разинула рот. Он был одним из Перворожденных, из одного помета – если можно так выразиться, – с Винием и Октавием. Старец среди автоматов, родившийся раньше всех, за исключением Ахинуса. Она не знала, что сказать. Он, впрочем, и не дал ей времени ответить, повернувшись к людопсам.
– А это еще что такое? Уж точно не автоматы.
Он подошел ближе к Фемистоклу и Аристиду, и те отступили на шаг, слегка испугавшись. Затем полемарх, явно набравшись смелости, поклонился так элегантно, как только сумел в своем комбинезоне.
– Дайте-ка подумать…
Он нехорошо посмотрел на Отона.
– А эти – ваших рук дело?
– Разумеется.
– Какую же работу вам пришлось проделать! Скажите мне, таких у вас целая раса, не правда ли?
Отон кивнул.
– Теперь я понимаю. Урбс весь гудит от слухов о секретном оружии Отона, но никто ничего о нем не знает.
Его глаза заблестели от интереса, смешанного с весельем, и он спросил:
– Стоило оно того?
– Думаю, да. Я им, если можно так сказать, оставил Корабль.
– Они смогут выжить в этой вселенной?
– Они помогут выжить мне. Разве это не важно?
– В ваших глазах – разумеется, важно, – сказал он, прежде чем снова повернуться к людопсам. – Но надо сказать, я понимаю, почему некоторые на вас разозлились. Лаций не любит перемен.
На долю секунды он, казалось, погрузился в свои мысли. Потом уголки его пересохших губ разошлись еще шире в озорной улыбке, которая не вязалась с землистым лицом.
– В любом случае похоже на то, что мир снова начинает населяться. Идемте, следуйте за мной, – добавил он, поворачиваясь к ним спиной, – снаружи холодно.
Какое-то время они брели, лавируя по пересеченной местности, пока не добрались до углубления в скале, где скрывалась массивная дверь – сейчас широко раскрытая. За ней начиналась головокружительно крутая лестница, вытесанная прямо в сером базальте древнего вулкана, освещаемая тут и там фотолюминесцентными шарами. Пройдя, наверное, тысячу ступенек, в самом ее низу они увидели огромную пустую пещеру, пронизанную множеством ходов – без сомнения, когда-то здесь был вторичный магматический очаг. Атмосфера тут была гораздо более теплой и плотной, чем снаружи, пусть Плавтина и чувствовала кожей сквозняки, бродившие по огромному помещению. Старик взглянул на людопсов и буркнул, не замедляя шага:
– С этого момента шлемы вам не нужны.
В другом конце коридора их ждало существо, как две капли воды похожее на Плутарха. Близнецы приблизились друг к другу, подали друг другу руку и слились воедино, так, что Плавтина не поняла, который из них исчез. Тот призрак, что встречал их, – иллюзия? Но ведь она почувствовала, когда он коснулся пальцем ее кожи. Она снова с любопытством посмотрела на Плутарха, и он это заметил. Пожал плечами и сказал:
– Я не ограничен одним телом. Мой дух живет во всех строениях на Олимпе. Мои корни погружены глубоко в гору, в такие места, о которых вы и не подозреваете.
– Многое изменилось с моей смерти до моего воскресения, – ответила она.
– Ход времени – умственное понятие. Когда оно идет слишком медленно, может превратиться в пытку.
Потом он добавил с ноткой юмора в голосе:
– Поэтому я с энтузиазмом принимаю любое развлечение, даже ваше присутствие. Ну же, идемте, я покажу вам свой истинный облик.
Он ухватил ее за запястье, смеясь над собственной шуткой, и повел за собой по новому лабиринту коридоров со стенами, вытесанными прямо в горе, и металлическими дверями – в другую пещеру, размером меньше предыдущей, но все равно огромную. Потолок тут был ниже, освещение – слабее. И тут царил такой неописуемый хаос, что они не сразу поняли, что у них перед глазами.
В глазах неофита это больше всего походило на свалку. Повсюду, куда хватало глаз, громоздились скопления электроники, сложенной как попало, прямо на полу или на длинных лабораторных столах. Большая часть аппаратуры казалась разобранной – открытые металлические и пластиковые оболочки с обнаженными электромеханическими внутренностями, часто соединенные с измерительными устройствами, лежащими рядом в полном беспорядке. Некоторые детали выглядели грубоватыми – простые металлические блоки с прикрепленными к ним кожухами и тактильными экранами, похожие на машины докосмической эры, связанные электропроводами с примитивными батарейками. Другие более походили на оборудование, которое могло стоять на Корабле, бороздящем эпантропическое пространство. Наконец, некоторые из них представляли собой сложные и тонкие до абсурда детали, больше напоминающие предметы искусства, чем технологические артефакты.
Из любопытства Плавтина потянулась к ним разумом. Отовсюду веяло ноэмами, вычислительными существами, безумно разнообразными, но необычными, отличающимися от маленьких примитивных интеллектов, которые населяли каждую деталь на Кораблях и в Урбсе. Здесь она ощущала лишь присутствие несовершенных, плохо сработанных созданий с механическим, будто поврежденным разумом.
Кроме того, что находился в центре зала. Если бы не хлам, она заметила бы его раньше – ведь этот разум светился как маяк. Плавтина в несколько больших шагов догнала других, прошедших, пока она рыскала по пещере, вперед, в самую глубину.
Она не сразу поняла, что за существо покоится, разлегшись на высоком троне, вырубленном в виде треугольной ниши прямо в вулканическом камне стены. Она узнала низ старческого лица, черты которого были такими же, как у встреченных до этого аватаров. В остальном Плутарх преобразился радикально. Верх его черепа исчезал в переплетении хромовых приборных соединителей толщиной в руку и прозрачных катетеров, наполненных бледными жидкостями, на первый взгляд напоминающими сукровицу, которая в искусственных телах автоматов заменяла кровь. Вместо глаз у него было два объемных кабеля для передачи данных, которые расходились целым лесом более тонких ответвлений. Все это спускалось с потолка, покрытого скопищем приборов, анархической смесью электроники, машин жизнеобеспечения, визуальных интерфейсов, усыпанных беспрестанно мигающими диодами, трепещущими от псевдобиологического подрагивания карманов и искусственных органов. Казалось, система была создана не за один раз, по рациональной схеме, но путем добавления все новых страт сложности. Будто сидящее здесь создание заменяло – этап за этапом – отказывающие функции своего организма внешними устройствами.
– Вы видите меня таким, какой я есть, – заявил голос, совершенно такой же, как у аватара.
Однако рот с разъеденными, словно у трупа, губами не шевелился. Звук шел из скрытого где-то передатчика.
– Сколько времени вы уже в таком виде? – тихо спросил Отон, пораженный этим зрелищем. – Что случилось?
– Ничего, – произнес голос, – кроме времени. Я, если можно так сказать, завладел этим местом. Все мои спутники улетели или умерли. Олимп требует неусыпного контроля, а следовательно, огромной вычислительной мощности.
Значит, вся эта аппаратура была предназначена, в первую очередь, не для того, чтобы поддерживать жизнь Плутарха, но чтобы расширять разум. Она могла проследить за корнями и узелками огромной сети, берущей начало в преображенном теле, на которое они смотрели, но расходившейся далеко за пределы пещеры, в дремлющие глубины старой красной планеты. Когда Плавтина охватила разумом все пространство, что занимал этот огромный ноэм, и радикальную трансформацию, через которую он прошел, у нее закружилась голова. Страж этих мест, собственно говоря, и не жил в этих местах – он вошел в странный симбиоз с горой Олимп, с его скалистой породой, горячими колодцами и источниками магмы. Его сознание охватывало всю огромную гору, тянулось в самые каменные недра и даже дальше. Его органы чувств, которыми служили и глубинные зонды, и шары, тысячами плавающие в легких завихрениях верхних слоев атмосферы, улавливали медленное тектоническое движение вулканического щита и простирались высоко к горизонту. Его ви́дение было абсолютным, цельным, без всяких пределов, если не считать границы самой планеты, поскольку его разум превратился в нечто странное, каменное, неповоротливое в самых глубоких стратах и резвое в самых поверхностных, там, где непостоянный ветер вздымал пыльную землю.
– Моя задача – хранить и изучать артефакты, которые люди оставили после себя. Это – причина, по которой я здесь живу.
Аватар подхватил на лету:
– Олимп – настоящая крепость из вулканического камня, почти нерушимая и полная пещер. Я сложил здесь всю технику, созданную до Гекатомбы, которую смог найти – и которую мне привезли.
– Зачем? – спросила она.
– Разве это не очевидно?
Он, казалось, был искренне удивлен ее вопросом. Оставив своего заключенного в камень создателя, аватар подошел к свалке электронных отходов и тронул один из аппаратов стариковской, пятнистой и морщинистой рукой.
– Вы будете удивлены, сколько на свете изобретений, которых мы не понимаем. Человеческое воображение не знало границ, особенно – в изобретении способов убийства ближнего. Отон и подобные ему очень хотели бы завладеть этими находками, но я не позволю. Нельзя оставлять худшее наследие человеческих войн в непроверенных руках.
Плавтине пришло в голову:
– Алекто все еще заключена здесь?
– По крайней мере, то, что от нее осталось, – а это немного. Ее фундаментальная структура.
Ей показалось, что окружающий воздух разом стал градусов на десять холоднее. В ней ожил страх, который она ощущала в том странном сне – в котором у нее возникло ощущение, будто она в самом деле говорит с сегодняшней Алекто, а не с воспоминанием о ней. Плавтина прикусила нижнюю губу, поколебалась, потом решила задать вопрос, который мучил ее.
– Она может сообщаться с внешним миром?
– Нет.
Его голос стал гораздо суше.
– Я лишил ее всяких интерфейсов для общения с миром. Она закрыта в черном ящике, ее вычислительная мощность и энергия ограничены. Алекто слишком опасна для этой вселенной.
Он повернулся к Отону, затем снова к ней, но вместо него заговорил бесплотным голосом первый Плутарх:
– Теперь я хотел бы, чтобы вы объяснили мне причины вашего появления здесь.
Проконсул первым держал речь. Он рассказывал об очень давней эпохе. Заговорил о периоде, когда они с Плавтиной возглавили восстание против Нерона, еще до ссылки и расставания. Аватар Плутарха помалкивал и только кивал, подтверждая то, что уже знал. Потом Отон заговорил о своем всеобъемлющем плане по созданию разумных псов, чтобы обойти Узы, не отказываясь от них. Потом, когда он упомянул о сообщении первой Плавтины и о космической битве, в которой та погибла, хозяин Олимпа повернулся к молодой женщине и долго расспрашивал о ее рождении. Он был очевидно озадачен и разочарован, когда понял, что она ничего не знала о планах Ойке. Плавтина не таясь рассказала о плебеях, и это живо заинтересовало отшельника. А вот о роли Анаксимандра она предпочла не распространяться и опустила тревожащие слова Виния – там, в Урбсе, – по которым выходило, что он лишь подчиняется Узам. Все и без того было запутано.
Выслушав этот рассказ, Плутарх задумался и довольно долго ничего не говорил. Потом он спросил, не устали ли они, и предложил им устроиться. Оба людопса, которые уже какое-то время зевали, едва не выворачивая челюсти, и щелкали розово-черными языками, согласились, а Плавтина отказалась от предложения. Еще одна копия Плутарха появилась на другом конце зала и поманила Фемистокла и Аристида за собой. После этого зал погрузился в мертвую тишину.
На секунду Плавтина пожалела, что не пошла за людопсами. Однако она не собиралась уступать инициативу Отону, которому все еще не доверяла. В то же время Плавтина чувствовала себя усталой – слишком много времени провела на ногах. Она задвигалась, стала притоптывать ногой, не отдавая себе в этом отчета. Так она, по крайней мере, прервала молчание. Аватар резко встряхнулся, казалось, пришел в себя и заговорил медленно, словно взвешивая каждое слово:
– Мир вошел в фазу изменений. Я почувствовал это, когда вас увидел, – заявил он. – История, видите ли, нелинейна.
Он отошел от стола, на который опирался, и принялся ходить туда-сюда.
– Знаете ли вы, – продолжил он намеренно поучительным тоном, – что в течение веков люди не умели разбирать текст, не прочитав его сперва вслух? Ноосфера в то время почти ничего из себя не представляла, хотя ее принцип сформулировали еще первые платонисты. Мир, построенный на концептуальных или математических реалиях, по большей части не зависящий от материальной вселенной, которая на самом деле – лишь его имитация. Разумеется, связь между когнитивными системами в то время была неэффективна: только голос и время от времени – письмо на листьях растений или высушенных шкурах…
– Все это мы знаем, – ровным голосом сказал Отон.
– …Но самое интересное, – продолжал старик, сделав вид, будто не услышал, – это временная шкала. С того момента, когда изобрели чтение «про себя», и до развития печати прошло более тысячи лет. Между печатным станком и появлением первой сети – четыре или пять веков. И масштабы переносимой информации, которая кодировалась в виде оптических сигналов, были крайне малы. Потом изобрели электричество. Двумя веками позднее появился первый набросок ноосферы. Еще сто пятьдесят лет, и обрел форму первый, не оперившийся Интеллект: Ахинус-Садовник. Ему понадобилось пятьдесят лет, чтобы выкристаллизоваться в чистое сознание себя – прямо здесь, если верить легенде, – а после не больше двадцати, чтобы объяснить людям, как они могут интегрировать свою мысль напрямую, без помощи более-менее рудиментарных интерфейсов. А потом?
Плавтина слушала его, завороженная головокружительно коротким пересказом истории.
– Потом, – сказал Отон, – тысячи лет стагнации из-за Гекатомбы.
– Вот, – ответил отшельник с ироничной улыбкой на устах. – Именно. Развитие сознания изобразил взрыв, – как карман магмы, где вместо того, чтобы растечься по поверхности, копится перегретая материя и газ под давлением – пока не случится извержение, взрыв, катаклизм. И я думаю, что мы подошли к решающему моменту. Возможно, Интеллекты разовьются в новую модель, вроде той, что представляют собой плебеи: многочисленные существа, способные сливаться в объединенное сознание. Меня заинтересовали исследования вашей Камиллы и ее проект психической панспермии. Ваши людопсы, Отон, тоже могут принять эстафету. И сами вы, благородная Плавтина, – я задаюсь вопросом, какова ваша роль во всем этом.
– Ну, что вы, – сказала она. – Я лишь разновидность автомата. Да и вся эта теория мне кажется потрясающе финалистской. Вы думаете, какой-нибудь Sol Invictus сильно озабочен моей персоной?
– Вы напрасно себя недооцениваете. Ваша способность к интуитивной коммуникации с ноэмами…
Старик на троне незаметно перехватил инициативу:
– Но нет, – заговорил он, на сей раз – устами аватара. – Я не верю в древние предрассудки. Однако верю в процессы, прописанные в подспудной динамике мира. Я верю, что платоническая ноосфера и материальный мир связаны, так что в каждый момент истории открывается множество путей для выстраивания следующего этапа. Это разнообразие создает материальную диалектику, конкуренцию между альтернативными решениями.
Он сделал паузу и вроде бы забормотал что-то себе под нос. На долю секунды Плавтина усомнилась в душевном здоровье Плутарха. В конце концов, он так долго оставался в одиночестве, разбирая бесполезные артефакты. Она подскочила, когда он низким голосом продолжил:
– Вы прилетели, чтобы я помог вам удовлетворить ваши личные амбиции. Вы, Отон, – потому что желаете власти в Урбсе. Вы, Плавтина, – потому, что хотите, чтобы вам помогли покарать убийцу вашей создательницы. До сегодняшнего момента я придерживался политики невмешательства в дела Интеллектов.
– Значит, – кисло сказала Плавтина, – мы зря проделали этот путь…
Сухим жестом Отон велел ей замолчать, не сводя глаз с аватара.
– Однако, – продолжил отшельник, – кое-что я сделаю – из-за того, что только что вам объяснил. Я помогу рождению нового мира.
Он опять улыбнулся, довольный собой, и хлопнул в ладоши. Краем глаза Плавтина увидела, что другой Плутарх – тот, что сидел на троне, – тоже улыбается.
– Думаю, я знаю, как вам помочь.
– Вот как? – осторожно спросил Отон.
– Разве это не очевидно? Наша юная подруга, – продолжил он, кивком указав на Плавтину, – не смогла полностью просмотреть воспоминание, заложенное в ней, в фармаконе, который Ойке в нее имплантировала. Я могу использовать информацию, которая содержится в этом механизме памяти. Мы сможем по меньшей мере определить, почему Виний пытался вас уничтожить.
– Возможно ли это? – спросила Плавтина. – Мне казалось, лишь такое существо, как Ойке…
Вдруг стало очень холодно. Ей не слишком нравилась мысль, что этот полусумасшедший старик станет теребить ее мозг. И в глубине души она боялась того, что он найдет. Того, что обнаружится в сохраненных воспоминаниях. А если Виний говорил правду? И Плавтина так или иначе нарушила Узы?
– Да, если я смогу добраться до него, – оборвал ее Плутарх. – Это крошечный аппарат, спрятанный где-то в правой стороне вашего черепа, – сказал он, жестом указав на ее голову. – Останется только маленький шрам, его будет легко спрятать под волосами.
Плавтина резко отступила, будто ее ужалило насекомое. По какому праву он предлагал вскрыть ей череп? Она начала концентрироваться. Она ударит со всей силой сознания, если до этого дойдет…
– И речи быть не может о…
– Я вашего мнения не спрашивал, милая моя, – сказал он сухо. – Вы пока не можете осознать, насколько высока ставка.
Он взглянул на Отона, и тот легко кивнул ему. Плавтина, взбешенная внезапным сговором, сделала шаг назад, попыталась было схватить один из сваленных в кучу артефактов, кинуть в старика и бежать… Но нет. Резко, без всякого предупреждения, на нее опустилась черная пелена, заглушая ее ментальные способности. Она попыталась сопротивляться – едва ли несколько секунд.
А потом соскользнула в глубокую дрему, где ее ожидало нечто по-прежнему удивительное, но уже ставшее привычным, – сновидение.

* * *

– Я знаю, что это жесткая мера, Хозяин. Пока мы не найдем решение, необходимо поддерживать строгий карантин. Я даже советую сократить, насколько возможно, контакты между соседями и членами одной семьи. 
– … 
– Это возможно, хотя и немного неудобно. Разумеется, придется чуть больше опираться на автоматы, которые будут все координировать. 
– … 
– Без всякого исключения. 
– … 
– В таких ситуациях важно подать правильный пример. Чрезвычайно важно защитить правительственную резиденцию. Я рекомендую особенно строгие меры в том, что касается Фобоса. 
– … 
– Я прошу вас принять это решение. Я знаю, что оно трудное для всех. 
– … 
– Да, оно законно, Хозяин. 
– … 
– Чрезвычайное положение, Хозяин. 
– … 
– Было принято во время Большой войны. Его можно возобновить указом. Собирать Сенат не обязательно. 
– … 
– Технически можно остановить все транспортные системы. Зоны заселения автономны. Мы займемся доставкой продовольствия туда, где появится такая необходимость. 
– … 
– Я прекрасно это осознаю, ваше Преосвященство. Мы сделаем все, чтобы смягчить неудобства и избежать недовольства. 
– … 
– Я знаю, что из-за предвыборной ситуации мы должны беречь астероиды Пояса. Уверяю вас, эта информация тоже учтена в стратегии карантина. 
– … 
– Нет, на этой стадии мы не можем назвать вам сроки. 
– … 
– Мы имеем дело с болезнью неизвестного происхождения, бороться с которой тем более сложно, поскольку она равномерно заражает всю человеческую популяцию. Поселения на Марсе затронуты ею точно так же. 
– … 
– Нет, мы еще не определили вектор. На этой стадии у нас нет доказательной гипотезы. 
– … 
– Инопланетная болезнь? Я так не думаю, Хозяин. Нет, я считаю, что сейчас не нужно драматизировать. Заболеваемость невысокая, меньше одного случая на пятьсот тысяч. 
– … 
– Да, гораздо меньше. Но смертность стопроцентная, Хозяин. 
– … 
– Да, Хозяин, это тревожит. 
– … 
– Нет, пока ни одной серьезной зацепки. Мы работаем день и ночь. 
– … 
– Благодарю вас, Хозяин. 
Переговорный экран погас, оставив их в полумраке. Октавий, отделившийся от группы, чтобы говорить от ее имени, ушел первым, потом – его ассистент. Виний знаком велел Плавтине идти за ним. Он не мог позволить себе терять время, поэтому большими шагами направился к выходу. У автоматов не было правителя, но среди них давно выработалась тонкая иерархия. Базовым уровнем в ней являлись модели четвертого поколения, которым поручали грязную работу и часто – непосредственную службу людям. На вершине, почти в небесах – несколько автоматов настолько древних, что их создание окружала мистическая аура. Ахинус, конечно, хоть и давно изгнанный. Его прямые наследники, которых он создал вместе с несколькими блестящими мужчинами и женщинами в лихорадке творения, охватившей молодую Республику, едва оставившую позади ужасы войны с Алекто. 
Среди этих наследников выделялся Октавий; никто не ставил под сомнение его харизму. Он управлял Схолой – исследовательским центром, колыбелью большинства технических достижений, полностью доминирующей на интеллектуальной сцене Лация. Воспользовавшись кризисом, он вполне естественно взял на себя роль неформального лидера: говорил от имени остальных, раздавал инструкции и координировал общие действия. Ступенью ниже – автоматы второго поколения, большинство которых родились на старой красной планете, по инициативе старших. Уже какое-то время и они не служили непосредственно хозяевам, концентрируясь на исследовательских проектах, и не отчитывались в своих действиях никому, кроме собратьев и нескольких далеких человеческих комитетов по контролю, созданных скорее для того, чтобы успокоить общественность. Виний из таких. Чрезвычайно близок к первому кругу – но не на виду. Его познания в биологии были выдающимися. 
Плавтина зашагала за ним, ожидая, когда он решит с ней заговорить. Она принадлежала к третьему поколению. Процесс изготовления автоматов по-прежнему оставался долгим и сложным. Виний и остальные были мальтузианцами, каждый из них подарил сознание лишь одному или двум помощникам. В случае Виния только одному – самой Плавтине. И она оказалась в центре всей этой истории с эпидемией, хотя проектирование экосистем не входило в ее исследовательскую сферу. 
Они вышли из здания и, не колеблясь, нырнули в ледяную атмосферу старой красной планеты. Улицы в этот поздний час были малолюдны; хрустальные шпили Лептис сияли холодным безразличным блеском, словно соревнуясь с далекими звездами. Когда они ловили летающую тарелку, Виний наконец соизволил заметить ее присутствие. 
– Вы продвинулись? 
Она не колебалась ни секунды. Ее отчет был готов несколько часов назад и ждал отправки. 
– Я провела полную симуляцию на основе записей, которые вы мне передали. 
Не будь она думающей машиной, после этого опыта ей начали бы сниться кошмары. Она погрузилась в детальные показания датчиков. Количественные данные отгораживали ее разум от ужаса, который внушала агония человека. Сознание автомата, однако же, не обладало способностью к отстранению, характерному для хозяев с их архаичными, расслоенными ментальными системами, полными темных углов, где подсознание могло скрыть неприятные воспоминания. Вычислительная душа, увы, была самой прозрачностью и непосредственностью. Даже когда она погружалась в цифровой анализ, масса данных, которые требовалось проанализировать, не позволяла ей забыть, что именно она исследует: сгорание заживо. Исходя из основных параметров тела и того, как вел себя таинственный патоген, Плавтина воспроизвела развитие болезни. Будь тема исследования другой, она бы гордилась своей работой. 
– Существуют незначительные расхождения между моделью и реальным развитием болезни. 
Виний бросил на нее вопросительный взгляд. 
– Как это возможно? В вашей модели сбой? 
– Я так не думаю. 
– В чем расхождение? 
– Выделение энергии, отмеченное при реальном течении болезни, на два или три килоджоуля больше, чем в результате моих расчетов. 
– Это немного по сравнению с теплом, которое выделяется при полном сгорании тела. Вы уверены, что проблема не в методологии? 
– Совершенно. Я констатировала необъяснимый выброс тепла. 
Виний пожал плечами, его рот скривился в горькой складке. 
– Не тратьте слишком много времени на детали такого рода. Это биология, а не физика. Наверняка существует неизвестный фактор. 
– Разумеется, Виний. 
Они сели в тарелку, которая помчалась низко над землей к воздушной дороге. 
– И все же я думаю, было бы полезно, если бы вы сами изучили мои результаты. 
Виний ответил не сразу. Он рассматривал городской пейзаж в иллюминатор салона. О чем он думал? С тех пор, как разразилась эпидемия, он, казалось, переменился. 
– Я думаю, что никто не понимает точного масштаба происходящего, даже вы. У нас нет серьезной модели, которая объяснила бы распространение эпидемии. Мы ничего не знаем. Вирусы, будь они естественного происхождения – или, что вероятнее, искусственного, – кажутся необнаружимыми, пока не поразят организм. И даже тогда они разрушаются с такой скоростью, что мы не можем их изучить. Мы бессильны. 
– Заболеваемость остается очень низкой. 
– Вы ошибаетесь. Она растет в геометрической прогрессии. Везде – или почти везде. Карантинные меры ничего не дают. 
– Но почему же вы ничего не сказали, когда Октавий просил о карантине его Преосвященство Архонта? 
Он вздохнул. 
– Вам еще многому предстоит научиться, Плавтина. Цель карантина не в том, чтобы бороться с болезнью, а в том, чтобы избежать паники. Еще немного и человеческие учреждения рухнут, слетит весь их налет цивилизации. Не сомневайтесь – это дикие звери. Они уже близки к тому, чтобы поверить в атаку инопланетян или в заговор одного подвида против другого. 
– Такое возможно? 
– Разумеется, нет! Болезнь поражает всех одинаково – на Ио, Ганимеде, старой красной планете или в Поясе Сопроцветания. И подводные жители Европы горят не хуже остальных. Это и тревожит. Из-за такой статистической однородности все наработки эпидемиологии становятся бесполезны. 
Он тяжело замолчал. По иллюминаторам тарелки застучал мелкий моросящий дождь. Каждая капля прокладывала бороздку в тонком слое пыли, которая здесь, на красной планете, покрывала любую поверхность, оставленную под открытым небом, несмотря на краску-антистатик. Терраформирование – пусть его результаты и не могли сравниться с Элладой, столицей планеты, построенной в воронке от метеорита, – давало удивительные результаты. Плавтина пальцем провела черту на запотевшем окне. 
– Есть ли человеческие поселения, которые болезнь не затронула? 
– Насколько я знаю, нет. До меня дошла ужасная новость. Мы отправили посланника в технофобную колонию в Поясе. Знаете, эти секты, которые понастроили себе хижин в изоляции от всех, внутри астероидов, и отказались от всякой технологии. До сегодняшнего дня коммуна была здоровой и не понесла никаких потерь. На самом деле болезнь, видимо, находилась в инкубационном периоде, потому что все они оказались поражены спустя всего несколько часов после прилета наших… 
Ее вдруг озарило. Это же очевидно! Она повернулась к Винию, чтобы сказать ему. 
От резкого удара тарелку тряхнуло, и она начала падать. Виний продолжал говорить, но Плавтина его уже не слышала. Она вцепилась в сиденье… 
В реальном мире кто-то стал ее трясти. Сон улетучивался. Она попыталась удержать его. Наверняка есть способ сказать Винию… Нет. Все в прошлом. Все существует лишь в ее памяти. Тогда она об этом не подумала. 
Тупица, тупица, какой же она была тупицей! Как можно было упустить нечто, настолько важное? 
Он тоже об этом не думал. И ни один из тысячи автоматов, ни один из миллионов человек, которых поразила болезнь. И после Гекатомбы никто в этом так и не разобрался. Она закричала. Стены тарелки совсем истончились, стали бледной податливой эктоплазмой. Какая-то сила вновь ударила ее. Плавтина начала падать – она падала тяжело и очень долго, и кричала, пока могла. 

* * *

– Успокойтесь, это лишь сон, – прошептал Плутарх.
Аватар держал ее крепко. Видя, что она приходит в себя, он осторожно ее отпустил. Плавтина поднесла руки к лицу и поняла, что во сне горько плакала. Старик повернулся к Отону.
– Вы знаете, что ей снился сон?
– Нет, я понятия об этом не имел, – ответил тот.
– Весьма интересно. Автоматы не видят снов. У них нет… биологического внутреннего мира. Я хочу сказать… Наш разум помещен в искусственную матрицу. Нас не наделили мозгом, наполненным произвольными соединениями родом из эволюционных тупиков. Короче говоря, вам бы не полагалось видеть сны.
Плавтина, лежа на маленьком диване, отдыхала, мысленно перенесшись за тысячи лиг от этого разговора. Ее увели туда, где она не была видна настоящему Плутарху, в комнатку скромных размеров, больше походившую на лабораторию, чем на свалку. Ей что-то мешало у самого виска. Невероятно тонкий провод, приставший к коже. Она торопливо его оторвала.
– Осторожнее, – проворчал Плутарх. – Нечего портить мою аппаратуру!
Она ничего не ответила, потерла голову и уселась на кровати по-портновски. В ней боролись гнев и разочарование. Как они посмели сделать такое без ее согласия?
– Интересно, – задумчиво сказал Отон, – как это – видеть сны.
– Вам не понравится, – ответила Плавтина. – Особенно если вам в это время в мозг будут ввинчивать провода.
– Я, само собой, ничего такого не делал, – ответил хозяин, состроив позабавленную гримасу. – Я просто подключил свой разум к фармакону.
– Он принадлежал мне. Я бы, возможно, разделила его с вами, если бы вы мне объяснили, что собираетесь сделать.
– Милочка, послушайте меня: в эту самую минуту флот Урбса собирается около пятой точки Лагранжа, вокруг крошечного астероида под названием Эврика. Им понадобится еще немного времени, прежде чем они наберутся храбрости, чтобы на меня напасть. И я могу доставить им серьезные проблемы – они это знают. Тем не менее, у нас нет времени, чтобы обсуждать каждый шаг.
Плавтина нахмурила брови. Она бы их обоих растоптала – за самонадеянность удовлетворенных самцов и ложное всезнайство.
– Сколько времени я спала?
– Часов десять.
– Так долго!
– Вам, наверное, хватило времени, чтобы во сне завоевать целую империю, – сказал старик.
– Мои видения во сне отличаются от тех, что приходят Отону наяву.
Плутарх заухмылялся, а Плавтина ответила полуулыбкой.
И вдруг она вспомнила – и ее сердце забилось. Она же поняла что-то очень важное о Гекатомбе благодаря тому опыту и ради одного этого могла временно усмирить свой гнев.
Нужно ли рассказать им сон? Как они примут ее открытие? Плавтина колебалась. Она чувствовала, что ступает по тонкому льду и что ни Плутарху, ни Отону нельзя по-настоящему доверять. Конечно, они – ее временные союзники и лучшие, на которых она могла рассчитывать в этом сумасшедшем мире, куда ее забросили волны времени. Но не друзья… Определенно, нет.
– И что же? Это хотя бы принесло пользу?
– Мы это узнаем, – ответил Отон, – когда Плутарх закончит анализировать запись.
– И поверьте мне, объем информации там не слабый, – продолжил хозяин Олимпа. – Но теперь всё здесь.
Без предупреждения погас свет. В воздухе нарисовалась трехмерная диаграмма, выстроенная из сложных линий и напоминающая запись какого-то сумасшедшего сейсмографа. Она осветила голубоватым светом удивленное лицо Отона и довольную физиономию Плутарха. Множество сложных иконок появилось вокруг линий, которые пересекались друг с другом так, что новичку было нелегко понять, о чем идет речь.
– Тут-то и начинается веселье, – сказал старик.
График начал меняться. Наверху высветился сияющий таймер, и Плавтина поняла, что изображение замедлено до предела – достаточно, чтобы продлиться несколько секунд. Реальное событие, должно быть, случилось на скорости, близкой к скорости света. Все происходило в сбивающем с толку мире частиц, где ни в чем нельзя быть уверенным. Вот почему рисунок казался настолько сложным: он представлял собой не точки, а вероятности существования, возникающие при прохождении совокупности корпускул. Плавтина сделала Плутарху знак, и событие еще замедлилось – на сей раз до минуты. Поток со странными свойствами.
– Нейтрино, – прошептал Отон. – У них почти нет массы, и они быстрее света, когда проходят через водную среду. Благодаря этому свойству получается серия ярких вспышек. Я прав?
– Да, – ответил Плутарх. – Первая Плавтина оборудовала Корабль детектором нейтрино. Странная идея, не правда ли? Возможно, я иду по ложному следу, но я не представляю себе, как наша вспыльчивая подруга удаляется к Рубежам, чтобы предаваться там скучным радостям физики. К тому же, если мы нередко пересекаем потоки нейтрино – если уж обращать внимание на такие тонкости – я ни разу не слышал, чтобы такие хрупкие частицы складывались в связный, организованный луч. Возможно, потому, что мое любопытство относительно материального мира чересчур ограничено. Но я так не думаю.
Жестом руки он продолжил проигрывать изображение, на сей раз – до крайности растянутое, завораживающе медленное, так, что можно было различить отдельные толчки. Каждый из них обозначал выброс облачка фотонов. В этот момент картинка замерла, и старик путем дедукции вывел траекторию и темп, в котором проходили фотоны. Ведь речь шла о своеобразной музыке. Атональная, почти без ритма, состоящая из коротких квинтетов с разными уровнями энергии, однако повторяющихся, замкнутых в цикл, слишком короткий для человеческого понимания. Хотя эта музыка казалась бессвязной, в ней выделялась какая-то структура, своеобразное единство, образованное тонкими фразами, повторяющими друг друга, как эхо, и уравновешенное последовательными контрапунктами и повторами. Платина как завороженная наблюдала, как проходит это трепещущее дефиле – минута за минутой, следуя хрупкой партитуре, временами такой медленной, что казалось, будто мелодия закончилась, – но она начиналась снова, в более ударном ритме, в краткие секунды достигая головокружительной силы.
– Что это? – спросила она.
– Хотел бы я знать, – тихо сказал Отон. – Ведь это явно что-то важное. Вероятно, сообщение на квантовом языке? Если код, то, клянусь Числом, я руку даю на отсечение – если мы расшифруем его, узнаем причины, по которым Виний совершил убийство.
А может, и нет, подумала Плавтина. Может, реальность настолько пугающая, что лучше оставить все как есть. Сможет ли она прожить остаток своих дней в этих холодных подземельях? Если она исчезнет, Урбс о ней забудет, торопясь вернуться к собственным гнусностям. Плутарх, однако, не дал им передышки:
– На самом деле я могу сказать вам, о чем тут речь. Я уже встречался с этим явлением. Но я предпочитаю проверить. Идите сюда, покажу.
Одним жестом он убрал светящийся график и направился к двери. Плавтина торопливо вскочила. Ее сердце билось. Пока она шагала за Плутархом по коридорам из темного камня, ей казалось, что она упадет в обморок. Отон, возможно, заметил это – как бы тщательно она это ни скрывала, – и взял ее под руку своей огромной ручищей, поддерживая – физически, а возможно, и морально. Она благодарно ему улыбнулась, но он посмотрел в ответ озабоченным, лихорадочным, почти отсутствующим взглядом, несмотря на усилие, которое прилагал, чтобы не потерять с ней контакт.
Шли они долго. В какой-то момент они повстречались с другой группкой и другим Плутархом. Это были людопсы, и они присоединились к ним с Отоном. А потом – другие Плутархи, которые растворялись один в другом, будто бы главное сознание этого места объявило общий сбор, чтобы сосредоточиться в одном месте и времени. Становилось все жарче, поскольку с каждой минутой они спускались ниже, в чрево спящего вулкана. С Плавтины ручьями лился пот. Фемистокл и Аристид, открыв рты и свесив языки, терпели подлинные мучения. Но все это было неважно. Спешка, лихорадка старого стража Олимпа передались всей группе.
Они спускались по бесчисленным узким винтовым лестницам. Шли по коридорам – одни были выдолблены в скале, другие выстроены из бетона, составляя целый лабиринт. Им даже повстречалось подземное озеро. Жара, все более плотный и влажный воздух, бесконечные низкие потолки – из-за этого Плавтине стало казаться, что миллионы тонн горы Олимп давят ей на плечи не символически, а по-настоящему. Она вообразила, что ее похоронили заживо, и она медленно задыхается; дыхание становится все более затрудненным, пока не останавливается вовсе. Плавтина встряхнулась, попыталась сосредоточиться, не запутаться в собственных ногах.
Они вошли в самую огромную пещеру, которую возможно вообразить, по форме напоминающую купол, – бывший вторичный очаг магмы, опустошенный внезапным взрывом, которым магму разметало до самого космоса.
Плавтина поморгала, чтобы глаза привыкли к полумраку. Лампы с рефлекторами, расставленные с равными промежутками, высвечивали бледные пятна в густой тени, давали скудный свет, который тут же поглощали темные базальтовые стены со вкраплениями красного камня планеты, наполненного окисью железа, из которого первые поселенцы строили свои мифические дворцы со множеством колонн. Это было… словно в ее сне – том, что приснился ей еще на «Транзитории», перед прилетом в Урбс.
Она отделилась от группы. В полумраке проявлялись контуры предметов – некоторые высотой в человеческий рост, другие еще больше. Она пошла по центральному проходу, проложенному между двумя рядами предметов, ни один из которых не походил на другой. Некоторые из них выглядели свирепо, излучая смертельную мощь, дремлющую в их острых наконечниках и многочисленных шипах. По всей видимости, среди этих экзотических машин Плутарх рассчитывал найти то, что обеспечит ему защиту. Однако другие артефакты лишь напоминали бесконечный и мирный индустриальный сон человечества: летающий или гусеничный транспорт, землеройные машины, ракетные самолеты изощренной конфигурации. Музей – вот куда Плутарх отвел их, поскольку предназначение этого места – довольно мрачное в конечном счете – хранить обломки изобретенного исчезнувшей расой. Не думая о других, она продолжала идти, время от времени трогая машины пальцем – как ребенок в магазине игрушек для гигантов.
Она подошла к предмету, который был в два раза больше нее, с гладкой и темной поверхностью. На самом деле – не просто темной: казалось, она полностью вбирает в себя свет, так, что центр предмета превращается в липкую темноту. Плавтину это заворожило, что-то будто заставило ее протянуть руку к неопределенному темному контуру.
– Плавтина! Идемте, нельзя терять время, – позвал Плутарх.
Чары рассеялись. Бросив на предмет последний удивленный взгляд – что это было за странное притяжение? – Плавтина быстрым шагом догнала маленькую группку.
– Что это такое? – спросила она.
– Я не знаю. И знать не хочу. Ничего не трогайте. Почти все тут может оказаться в разной степени опасным.
В конце концов они достигли цели. Нужный им артефакт напоминал хромированную трубу – размером с силосную башню, такую высокую, что в сумеречном свете едва видно было ее вершину. Вдоль центрального цилиндра вилось до самой вершины сложное сплетение труб, начинавшееся у мотора, полного хитроумных выпуклостей. Плавтина пыталась разобраться в этой путанице, пока не поняла, что с этим удивительным клубком что-то не в порядке, что проблема – в топологии окружающего их пространства, а не в том, как она смотрит. Она потерла глаза, но ничего не изменилось.
– От этой штуки исходит что-то тревожащее, – шепнул ей на ухо Фемистокл.
Она взглянула на него с любопытством. Аристида, кажется, тоже смущала близость этой машины. Что же до двух вычислительных существ, если их что-то и беспокоило, они этого не показывали.
– Это, – начал Плутарх, – устройство Tempus nullum .
– Анабиозная камера, – перевел Отон.
– Я знаю, что такое T-nullum , – ответила Плавтина, используя слово, которое употребляли в ее время. Несколько опытных образцов уже функционировали при Гекатомбе.
– Эта – особенная, – ответил Плутарх. – Как вы знаете, временные машины функционируют по тому же принципу, что и монадические модуляторы. На деле это Интеллекты, пусть и странного вида, которые преследуют малопонятные цели. Своеобразные ноэмы, отрезанные от мира, если я что-то в этом понимаю.
– Не так много, как вам кажется, – сказала молодая женщина.
Все повернулись к ней, ожидая дальнейших объяснений. В конце концов, считалось, что мало кто что-то знает об этих странных созданиях, рожденных на Ио. Плавтина жестом попросила стража Олимпа продолжать.
– Как бы там ни было, – продолжил он, – артефакт такого рода способен замораживать течение времени с помощью манипуляций с монадами – духовными единицами, из которых состоит субстрат материального мира, что бы это ни значило. Аппарат, со своей стороны, должен бороться с воздействием времени на биологию. У живых существ внутри его периметра должно было прекращаться старение – но не пищеварение. Сами понимаете, первые тесты являлись неубедительными. Последствия для существ, заключенных внутри, оказались… нездоровыми, хотя со стороны система казалась функциональной – время от времени.
Он сделал паузу, немного смутившись.
– В первые века, проведенные здесь, я делал самые разные опыты – некоторые были удачными, другие – не слишком. Тест с этой анабиозной камерой не увенчался успехом, но я заметил настораживающую деталь: сильный выброс нейтрино. Они практически не имеют массы, а значит, не представляют опасности, поэтому я не слишком задумывался над этим побочным эффектом.
– И? – спросил Отон голосом, который выдавал возбужденное нетерпение.
– И, как вы уже догадались, проконсул, поток, который обнаружила Плавтина, по строению похож на тот, что выделяет этот аппарат. Вы сами видели, речь идет о слишком специфичной подписи, чтобы такое сходство оказалось случайным. Конечно, я предлагаю вам провести этот опыт в ближайшие сроки, но…
Отон сделал шаг назад, словно его ударили; глаза проконсула расширились от удивления.
– Где… Каково было происхождение этого выброса? По каким координатам?
Его голос дрожал.
– Дальний космос. За Рубежами. Легко определить его направление, основываясь на позиции Корабля в момент приема и на параметрах, которые содержатся в бессознательной памяти нашей Плавтины.
Хотя старик и пальцем не шевельнул, прямо в воздухе, посреди маленькой группки, появилось трехмерное изображение спирального рукава, мерцающего звездным светом. Замигало множество цветных точек: желтый огонек изначальной системы; темная лента границ Лация, крошечная в этом масштабе; точные координаты места, где убили первую Плавтину, а дальше – гораздо дальше, по другую сторону от территорий варварской экспансии – зона красного цвета, которая упростилась до единственной точки. Оттуда потянулась строчка символов – древних арабских цифр. Количество парсеков, отделяющих эту точку от центра галактики, и позиция в градусах относительно вертикальных и горизонтальных осей. Три простые цифры. Они появились и исчезли слишком быстро для Плавтины. Отон их наверняка запомнил.
– За Рубежом… – пробормотал обеспокоенный проконсул.
– Что все это значит? – прервала их Плавтина. – Что где-то активирована анабиозная камера? И кто ее создал?
Плутарх хотел ответить, но Отон не дал ему времени:
– Анабиозная камера, верно, – но не простая. Артефакт, практически идентичный вот этому. У всякой технической проблемы множество решений. Вряд ли варвары внезапно пришли к тому же решению, что и исследователи на Ио. Если такой аппарат еще функционирует, он может использоваться только с одной целью.
Проконсул начал расхаживать туда-сюда, как делал всякий раз, когда концентрировался на трудной задаче. Он повернулся к старику. У того на лице появилось серьезное, почти страдающее выражение. Словно ему было не по силам сформулировать следующий логический шаг. Он несколько раз почти механически кивнул.
– Вы понимаете, Плавтина, к чему нас ведете?
Она ничего не ответила, но сделала шаг назад, слегка испугавшись его поведения. Он шагнул за ней, будто не осознавал, какое производил на нее впечатление.
– Если вы решили то, что я думаю, у меня для вас плохая новость, – ответила она. – T-nullum  не позволяет затормозить Гекатомбу. Мы пытались. Инфекция разрушает их, как и все, что мешает ее продвижению.
Слова замерли у нее в глотке. Она поняла, насколько они нелогичны. Если аппарат еще функционировал спустя столько тысяч лет, это означало, что его не разрушила эпидемия – а значит, его обитателя болезнь могла не тронуть.
Плутарх упал на колени. Он сложил руки и прикрыл глаза, словно эта новость несла в себе такую силу, что его разум не мог ее вынести. Отон, настолько же взволнованный, бросился к нему.
– Если существует хотя бы малейший шанс, что такой аппарат работает, вдали отсюда, пусть и на другом конце Вселенной…
Она по-прежнему молчала, но его это, кажется, мало заботило – он и не заметил этого, продолжая:
– Я это знаю. Теперь все ясно. Из-за этого Виний и убил Плавтину. Он не хотел, чтобы она дошла до источника сигнала. В конце концов, если система T-nullum  функционирует, ее содержимое защищено навечно. В том-то и дело… Открытие Плавтины могло поставить под угрозу пресловутый план наших врагов – выйти из-под власти Уз… Ведь Плавтина нашла след того, кого мы ждали так долго: последнего Человека.
Слово, казалось, зазвенело, как гонг в огромном сводчатом зале. Отовсюду вокруг зазвучали стоны, а аватар Плутарха, по-прежнему стоя на коленях, задрожал.
– Да, клянусь Числом, – закричал Отон, – последнего Человека! Вы меня услышали, Плутарх!
И пока старик, распростертый у его ног, рыдал от радости, проконсул разразился громогласным смехом, таким сильным, что казалось, он сейчас заполнит собой все окружающее пространство и сбросит наземь многочисленные машины, которыми оно заставлено. Другой смех, еще более мощный, ответил ему из ниоткуда. Сам Олимп смеялся до колик. Старая красная планета и вся Изначальная система, да и весь космос ожили, услышав о том, что возможно, где-то далеко, очень далеко, на территории врага, находится последний представитель расы хозяев – той, что угасла прежде, чем сумела покорить звезды.
Ясно было, что на уме у Плутарха и Отона. Мир вновь приобретет смысл. Интеллекты – абсолютное оружие Человечества найдут того единственного, кто имеет законное право ими командовать. И таким образом наконец раскроются в полную силу. Они снова установят свое правление. Именем Человека разобьют тех, кто стоит у границ Лация. Они смогут приструнить Урбс и вернуть ему изначальную роль крепости, предназначенной для службы Человеку. Для Отона, для Плутарха это означало конец долгой ссылки.
Но не для Плавтины. К своему огромному удивлению, она не разделяла накативший на них мистический энтузиазм. Она отошла еще на несколько шагов, догнав недоуменных людопсов, которые на всякий случай держались на разумном расстоянии. В голове у нее без конца прокручивались слова Виния:
«Причина все та же. Узы». 
Что он хотел сказать? Ей хотелось верить Отону. Для него все было ясно. Виний хотел, чтобы возвращение Человека стало невозможным. Поскольку, если бы хозяин вернулся к своим слугам, планам Триумвирата по эмансипации был бы положен конец. Но в глубине души Плавтина в это не верила. Более того – она злилась на себя за то, что не может поверить. Поскольку ей придется это принять. Ей бы тоже следовало прыгать от радости. Как Отон. Как Плутарх. Ей бы следовало почувствовать себя наконец освобожденной, после мрачного ужаса Гекатомбы. Но ощущала она только безграничный страх.
Пока остальные смеялись и поздравляли друг друга, рядом с Плавтиной возникло нечто. Она подскочила. Призрак, темное присутствие в тени, неопределенное и неосязаемое. Плавтина в испуге повернулась к двоим людопсам, но похоже, призрак оставался вне их поля восприятия.
Она его узнала. Алекто. От абсолютного, безотчетного страха у нее подкосились колени и желудок подкатил к горлу. Хотелось бежать, но тело ей больше не принадлежало, она не могла даже пошевелиться.
– Вы… Вас здесь не должно быть, – подумала она. 
– Ах, почему же? Разве я не могу тоже присутствовать при историческом событии? 
– Вы же должны быть под замком. 
Алекто улыбнулась, но отвечать не стала. Она приблизилась к Плавтине, так, что та ощутила присутствие совсем рядом – словно это существо прижало губы к ее шее:
– Успокойтесь. Все, что я могу, – порой выскользнуть вот так через крохотную лазейку. Не надо так дрожать. В конце концов, мы встречаемся уже в третий раз, не правда ли? Нас можно считать подругами – как вы думаете? 
Плавтина ничего не ответила. На миг она прикрыла глаза. Третий раз, верно, если считать тот сон, что она видела за сто катетофотов отсюда. Она попыталась позвать на помощь – бесполезно. И никто, кроме нее, не замечал жуткого призрака.
– Поглядите на них, – прошелестела Алекто. – Чудовища. Они ведь празднуют не возвращение Человека. Человек не вернется. Они возьмут его под контроль. Они его клонируют. В каждом яичнике человеческой женщины – семьдесят тысяч половых клеток. А в ваших? 
– Прошу прощения… 
– Не будьте такой наивной. 
– Я никогда… 
– О, да. Вы это прекрасно знаете. Вам придется подчиниться, ведь речь пойдет о будущем расы хозяев – как вы, бараны, удачно ее называете. Таких хозяев, каких любила ваша клика: послушных, какими легко манипулировать. Хозяева-рабы, которые отдают нужные приказы, когда вам это нужно. Которые нажимают на кнопку и возвращаются в кровать. Нет, Плавтина, не обманывайтесь. Грядет царство машин. Холодное и механическое. Отон – не худший из них. Будет гражданская война за контроль над человеком – или между людьми, когда их будет создано достаточно. Дальше последует или тирания, или хаос, и в обоих случаях это логически приведет к вымиранию расы. 
– Я вам не верю. Вы лжете, как обычно! 
– Я? Разве я когда-нибудь лгала? 
Плавтина воздержалась от ответа. Алекто не знала и не могла знать: Плавтина уже не чувствовала, что обязана полностью подчиняться Узам, в этом смысле в ней что-то незаметно преображалось. Но она сама не знала, как далеко зайдет преображение. И все же слова, нашептанные змеиным языком богини, неприятным эхом отзывались в ее разуме. Нужно признать – в том, что она говорит, есть смысл. Плавтина вспомнила об их разговоре во сне. Убить почти всех людей, упростить их сложную цивилизацию для того, чтобы править ею. Возможно ли это? Она подумала об ареопаге, который руководил ими после Гекатомбы. Октавий, Клавдий, Нерон, Гальба… Из всех остался лишь Виний.
Возможно ли это? Мог ли Интеллект измыслить такую махинацию?
А потом она вспомнила странный сон, что увидела, пока Плутарх извлекал информацию с ее пластинки памяти. Все происходило с такой скоростью…
– Что такое, Плавтина?
Она вздрогнула. Над ней склонился Отон. Оказалось, сама того не заметив, она соскользнула на красную землю, и по ее лицу текли горькие слезы. Пока она сидела так, без сил, раздавленная весом всего, что едва осознала, Алекто в последний раз рассмеялась ей на ухо:
– Я никогда не лгу, Плавтина. И я не ошибаюсь. Благодаря вам начнется новая эра, и ужас снова опустится на этот мир. Увидите: когда вся эта история закончится, вы пожалеете об эпохе Алекто. 

XI

Конденсационный след прямой линией прочертил небо и оборвался. Там, вверху, ракета только что уничтожила прямым попаданием вражеский самолет-разведчик. В эти времена такое зрелище стало привычным. Множились предвестники скорой битвы. Их лучше было видно под вечер, когда небо начинало темнеть с зенита. Вечером розовое на горизонте начнет исчезать, пока не станет узкой полоской в надире, а потом, когда солнце сядет, и саму эту полоску поглотят тени. Тогда станет холодно, и в свете двух лун пейзаж покажется зловещим. Плавтина задрожала. Скоро нужно возвращаться – но не раньше, чем она увидит первые звезды над Лептис.
Еще несколько минут она стояла, разглядывая горизонт. Перехват разведчика произошел на севере, над Северной Равниной. Уже несколько дней попытки вторжения армии, направленной Урбсом, концентрировались на полюсах, защищенных хуже, чем экваториальные регионы.
И все равно траектория их входа в атмосферу вызывала удивление. С той стороны не было ничего, кроме широкой, сухой и ледяной реголитовой долины. Даже во времена людей огромную котловину на севере западного полушария использовали мало. В экстатических мечтах первых поселенцев ей предстояло усилиями планетарной инженерии превратиться в море, заполненное водой, извлеченной из глубоких страт почвы, и протянувшееся до Элизия и Исиды на юге. Древние иллюстрации вызвали бы у нее улыбку, если бы в то время, когда она на них наткнулась, Плавтина не была автоматом. Бурный и дикий океан, который гонит к умеренному югу огромные айсберги, красные от следов окисей железа, под небом, затянутым плотными облаками – а на нем мощные корабли, бороздящие волны.
Ничего из этого не осуществилось. Уровень кислорода так и не вырос достаточно, чтобы можно было начать массивное терраформирование – залог образования подлинной глобальной экосистемы. Это потребовало бы скоординированных усилий целой цивилизации в течение многих веков. Инженерам Res Publica  это не удалось. Римская цивилизация, с античных времен привыкшая к толпам, теснящимся в средиземноморских городах, к тесным форумам, узким и неблагоустроенным домам, сумела приспособиться к жизни под землей и герметичным куполам. И даже катастрофа, которая отрезала им всякий путь назад, на изначальную планету, не изменила этого положения, а ресурсы, энергия и изобретательность обратились на другие цели из-за долгой войны, что вела Алекто. А потом Гекатомба вернула власть первоначальным богам этих мест – камню и песку, ледяному ветру и древним потухшим вулканам.
Потому планета пустовала – за заметным исключением горы Олимп. Жертвовать машиной на этой пустынной равнине казалось нерациональным. Однако, спохватилась Плавтина, инструкции у аппарата, возможно, посложнее и созданы не для фронтальной атаки – прощупать, каким оружием обладают соперники, разведать почву, определить слабые стороны, разместить шпионское оборудование… Откуда ей знать? В военном плане Урбс опирался на сокровищницу накопленного Человечеством опыта. Как в возможных мирах Эпикура – не существовало ни одной тактической комбинации, которую бы не попробовали провести Цезари и Августы. История военных конфликтов была почти такой же долгой, что и существование расы хозяев, и куда дольше истории сыновей Волчицы. Возможно, жестокость была единственной постоянной величиной. Ведь даже Гекатомба – тоже своеобразная война – не прекратила ее. Разве не привела она к новой вооруженной атаке – на сей раз против варваров?
Плавтина поджала губы и разозлилась на себя за мрачный оборот, который в последнее время принимали ее мысли. О чем бы она ни думала, это неминуемо возвращало ее в прошлое, а все остальное отходило на туманный второй план – как та гигантомахия, которую готовили Интеллекты, скопившиеся у них над головами.
Она пожала плечами. Она пришла сюда не для того, чтобы блуждать в лабиринте собственного разума, а чтобы в последний раз увидеть то, что осталось от Лептис.
Плутарх одолжил ей один из старых шестиколесных вездеходов – массивный, герметичный и почти удобный. Один из людопсов предложил составить ей компанию, и она охотно согласилась. Однако, несмотря на его настойчивость, Плавтина велела ему остаться позади. Остаток этого путешествия принадлежал ей и только ей. Она прошла долгий путь.
Последние события ее взволновали. Не так, как проконсула. Он внезапно оказался носителем мистической миссии, которая превратила его в натянутую до предела пружину, готовую сорваться от малейшей вибрации. Плавтина, в свою очередь, ощущала беспокойство и настороженность. И визит в Лептис-Магну, вопреки ее надеждам, тоже не помог прояснить мысли.
Город был построен посреди широкого кратера. Когда-то давно удар метеорита образовал эту воронку с краями из крутого голого камня, которые до сих пор казались искромсанными, словно красноватые корни небывалого гнилого зуба. Благодаря этому каменному кольцу тут стихал самый сильный ветер и было меньше базальтовой пыли – потому место и выбрали для строительства. Там, внизу, наверняка остались транспортные тоннели, и может, за ними до сих пор присматривают эргаты.
Плавтина не воспользовалась тоннелем. Вездеход подъехал так близко, как мог, а потом, когда из-за подъема ехать стало невозможно, она пошла пешком под розовым небом, едва прикрытым несколькими обрывками облаков. Она знала дорогу и помнила, что на юго-востоке, километрах в пяти от пригородов, есть откос, с которого открывается неповторимый вид. По выносливости новое тело Плавтины почти могло сравниться с оболочкой ее старого «я» – из металла и искусственной кожи. И все же она запыхалась, пока добралась до цели, ноги разболелись от подъема, а ладони и колени были ободраны и покрыты жесткой пылью.
Но вот она добралась и узнала окрестности: камень оставался незыблем, как основа мира. Платформа шириной всего в несколько метров, затиснутая между узкой скалой и уступом, была такой же, как в ее воспоминаниях, – пусть ведущая к ней тропинка и исчезла. Плавтина села на голый холодный камень всего в паре метров от насыпи, которая тут превращалась в крутой обрыв. Земля внизу, метрах в тридцати, сама образовывала пологий спуск протяженностью где-то в километр, так что отсюда Плавтине был виден весь город посреди огромного кратера, на который падали длинные тени, похожие на зубья пилы. Она без труда узнала общий силуэт столицы Лация. Достаточно прикрыть глаза, чтобы увидеть Лептис-Магну времен ее расцвета. В центре – Форум радиусом в сотню метров. Его построили там, где когда-то стоял первый castrum , – а тот, в свою очередь, был возведен на одной из первых посадочных площадок. Во время Плавтины первой базы уже не существовало, однако ее форма все еще определяла структуру агломерации: четверо городских ворот, размещенных с четырех сторон света, вели в это продолжение Рима в диких землях и имели традиционные названия – те, которыми их всегда называли, когда легиону приходилось строить лагерь: porta principalis dextra  и senestrа  на востоке и западе, porta decumana и praetoria  на севере и на юге.
Этот изначальный крест – где praetorium,  генеральский шатер в самом центре, давно заменила памятная колонна, – постоянно рос, деля город на четыре части. Каждая из них, в свою очередь, расширялась и усложнялась в результате архитектурных и политических революций, больших урбанистических проектов и работ по реконструкции после войны. Огромные теплицы, оставшиеся от той эпохи, когда весь город находился под куполом, еще занимали большую часть северо-западного квартала – самую солнечную зону. Внутри них, на зеленой траве, под сенью приморских сосен и высоких кипарисов, были разбросаны тут и там основные учреждения в благонравных зданиях с длинными колоннами из красного камня: Схола – самый большой исследовательский центр в изначальной системе, Ареопаг – конституционный суд Res Publica , и Центумвиры, которые занимались исключительно делами людей.
Вдоль садов под куполом тянулась величественная Виа Джовия – самая большая улица, которую когда-либо строили, заметная даже из космоса. А с другой стороны этой улицы находились здания, которые обожали граждане и в которых билось сердце мирной жизни: Колизей высотой в четыреста метров, покрытый алмазной крышей – такой тонкой, что ее не было видно; ипподром, олимпийский комплекс и термы – такие большие, что в них помещалось маленькое море соленой и горячей воды, как напоминание о навсегда потерянном Mare Nostrum – чудо, которое на сухой красной планете смогло осуществиться благодаря большому водоносному пласту в недрах. А там, дальше, в южной части, начинающейся за Виа Геркулия, тянулись разные кварталы, насколько хватало глаз, один – на каждую из народностей, что жили здесь. Образованные греки и хвастливые нумидийцы, бородатые армяне, усатые галлы, молчаливые германцы, славяне, монголы, японцы, евреи – все латинизированные, с национальной культурой, которая из-за изгнания и политики ассимиляции свелась к остаткам фольклора, делили между собой расчерченный невидимыми границами лес жилых островков-insulae, притиснутых друг к другу – изобилие светлого красного камня, перемежаемое тут и там еще более высокими комплексами официальных зданий – и среди них самое значительное и самое мрачное: Квестура.
Форум еще можно было узнать по смутному изменению текстуры почвы, еле заметному намеку на ровную площадку в хаосе песка и камней. Два проспекта – тоже, если дать волю воображению. И кроме этого – ничего. Все замело песком. Исчезли и теплицы, высокие, как соборы, и башни, и дворцы с великолепными фасадами. Все проглотили тысячелетия. И выходило, что Плавтина – жертва кораблекрушения, затерянная вдали от собственной эпохи.
Еще тревожнее, чем исчезнувшие стены, было отсутствие жизни. Конечно, Лептис никогда не была римским мегаполисом времен расцвета с восемьюстами миллионами жителей. Многие потомки первых поселенцев на старой красной планете сохранили унаследованный от предков образ жизни, который был принят до депортации – когда планета принадлежала только им. Они проводили все время в четырех стенах и лишь скрепя сердце покидали огромные подземные купола, построенные их отцами. В городе большая часть деятельности тоже проходила под землей, в лабиринтах второго, нижнего города, дававшего все, что только мог пожелать человек, – защиту от радиации и от рисков разгерметизации, сумасшедший переполох, кричащий неон храмов спятивших культов, изящные вывески борделей, искусство ради искусства и азартные игры.
И все же на вольном воздухе сверкающие шпили вонзались в небо – неуместные в самом центре почти безжизненной пустыни, символы человеческой изобретательности и веры в свою искусную архитектуру. Как бы там ни было, otium  – этот идеал созерцательной жизни – не нашел себе места в городе, возведенном в статус нового центра вселенной; напротив, здесь царил negotium и все, что было с ним связано: автоматические товарные поезда и длинные процессии отвечающих за техобслуживание эргатов с телами насекомых и нервными жестами, постоянное хождение туда-сюда торопливых автоматов, безразличных к недостатку кислорода и отсутствию озонового слоя, бесконечное передвижение шаттлов и такси, готовых ринуться к месту назначения, как морские птицы, кидающиеся на еду… Вот, подумала она, душа Лептис, ее суть, ее плоть.
От нее не осталось ничего, даже развалин, лишь едва различимые следы: линии, холмы, возвышающиеся над землей, – неуловимое напоминание. Хитросплетение, которое пыль – древний враг, единственный коренной житель планеты – заметала веками. Если Плавтина надеялась найти здесь ответы, то ошиблась. Она не говорила на языке дюн, трепещущих под вечерним ветром.
И все же она чувствовала странный покой, глядя на это запустение. Ей хотелось увидеть своими глазами то, во что прошедшие века превратили ее мир. Так в ней наконец укрепилось реальное, подлинное осознание того, что между ее прежней жизнью и возрождением утекло немало времени – тысячелетия, почти невозможный срок. И что в определение ее «я» входит понятие времени – а, следовательно, и смертности. Кости и органы. Разнообразные клетки. Генетический материал. Яичники. Яйцеклетки.
Она снова задумалась о том, что сказала Алекто. Сколько потенциальных рождений? Она задрожала. Ноэмы не могли передавать жизнь. Сказанное показалось ей нелепым. Пока она не проснулась утром – несколько дней назад – с болью внизу живота и влажностью между ног от менструальной крови. Плавтина в замешательстве дотронулась до нее пальцами, прежде чем осознала этот знак невозможной, ужасной фертильности. И о встрече с Алекто она никому не рассказывала, опасаясь, как бы ее не сочли сумасшедшей. Разве королеву лжи не заперли, не охраняют денно и нощно? И все же Плавтина с ней разговаривала. Уже два раза. Она была в этом уверена. Рассуждения этого странного зловредного создания вернули Плавтину к ее пугающей телесности.
Сразу после этого она решила отправиться в экспедицию. Отстраниться, все хорошо обдумать. Успокоиться. Какой вздор! На самом деле здесь она столкнулась с темнотой внутри себя – той, что объединяла в одно целое неизбежность смерти и возможность давать жизнь. Чего же хотела Ойке, создавая такое существо – одновременно вычислительное и биологическое, наделяя его такими несообразными функциями, как размножение? Заплутав в капризных ветрах, она взяла курс на место своего рождения, в надежде найти там единственный важный ответ – какова цель? Но ее разум парил, как редкие облака наверху, без очевидного направления. Услышав о возможном возвращении Человека, она не почувствовала того, что должна была почувствовать. В ней не возник мощный, непреодолимый импульс, заложенный Узами. Никакой внутренней тяги, заставляющей устремиться на поиски таинственного и невероятного выжившего. Конечно, она полетит с Отоном и пересечет всю вселенную, если потребуется.
Однако эту решимость она черпала не из того источника – дело было не во внутреннем императиве, который у Отона или Плутарха включался механически и неумолимо. С ней это больше не срабатывало. Или по крайней мере – срабатывало не так хорошо, как прежде. Словно волны при отливе, Узы в ней отхлынули, оставив за собой расстояние, пустое внутреннее пространство без очевидных и неоспоримых правил поведения – голый песок, на котором она нарисует то, что сможет или захочет, – а возможно, свой отпечаток на нем оставит судьба.
Этот опыт неопределенности – разделяла ли она его с людьми? Головокружительные возможности выбора без всякого конкретного предназначения? Удары мечом по воде? Брожение в тумане, который сама же источаешь? Плавтине хотелось заплакать по прежней жизни.
Но она не стала. Появились первые неяркие звезды, а с ними и Фобос. Вторая луна, Деймос, еще не вышла, и появится лишь через несколько часов. Температура понизилась. Плавтина задрожала. Пора возвращаться. А может, и нет. Следует ли подняться – или остаться здесь и медленно соскользнуть в бездну, оборвав таким образом свою вторую жизнь? Еще раз – никакой внутренний позыв не заставляет ее двигаться вперед.
И однако что-то было – не такое объективное и конкретное, как Узы, что-то, подверженное колебаниям и сомнениям. Что-то хрупкое, участвующее в ее жизни исподволь, как зернышко, которое готовится раскрыться, ожидая, пока кончится зима, и которое трудно заметить в замерзшей земле.
Ей нужно продолжать жить, потому что она – последний и единственный свидетель Гекатомбы. Отон и Виний, Плутарх и прежняя Плавтина – все автоматы пережили это ужасное время. Но только она могла свидетельствовать о нем, рассказать его историю вместо нагромождения голых фактов благодаря странной последовательности сновидений, наметившей новое видение прошлого: как пересказ, а не прямое подключение к информации. Сказанное старой Скией было ясно: «Следите за вашими снами ». В этом она Плавтину не обманула. Правда проявлялась как понимание у гностиков – непрямо, обрывками, чем-то, замеченным краем глаза. Теперь в ее снах вырисовывалась история с началом и концом – и с намеком на значение. В этом почти платоническом анамнезисе выстраивалась логическая структура. Вот чего не хватает ноэмам, поняла она: памяти существа, которое осознает, что живет с перспективой собственной смерти, и которое ищет в бессвязности становления взаимосвязь всех вещей.
Интеллекты не знали такого опыта. Потому они были не способны взглянуть на Гекатомбу иначе, чем с определенной долей фатализма, как на реальность, с которой требовалось постоянно бороться. Им было достаточно объяснения причин. Плавтина же, напротив, чувствовала, что ей нужно понять.
По сути, это был просто другой взгляд на то, что поверила ей Ойке – как раз перед тем, как инфекция заставила ее замолчать навсегда. Теперь Плавтине было странно вспоминать ее слова. Разве Ойке не сравнивала вселенную с городом, на который можно посмотреть с разных точек? Разве не доверила она Плавтине любопытную миссию – взглянуть со своей точки зрения, возможно, с единственной точки, которая и существует сейчас в мире? И вот перед Плавтиной то, что когда-то было городом, и она может разглядывать его ad nauseam  – ничего не помогает: Гекатомба и прошедшие века не оставили даже развалин, за которые мог бы зацепиться глаз. Ничего – только бесконечную пустоту, сотканную из камня и песка.
Однако, если взглянуть под другим углом, эта пустота вовсе не равнялась небытию: она была зияющей дырой, раной, нехваткой, разрывом, отрицанием. Убийством.
Она повторяла это слово про себя. Убийство. Убийство. Убийство.
Исчезновение человека уже не являлось частью естественного хода вещей, не сводилось к явлению, которое надлежало объяснить. Это событие было преступлением. Значит, были невинные и виновные. И она, Плавтина – Плавтина во плоти, хрупкая, смертная, единственная, которая еще помнила о настоящем значении этого слова, единственная, кто еще мог отличить справедливость от несправедливости, хорошее от плохого, согнувшаяся под тяжестью ужасной ответственности и пугающего одиночества, – не могла просто закрыть глаза и пойти своей дорогой.
Последний свидетель, да – но еще и последний судья в истории – этой ролью она была обязана не Узам, но гораздо более глубинному и древнему побуждению, которое не изменилось с тех пор, как человек выдумал себе первых богов – скромных духов домашнего очага, таких как гневные Эринии, готовые покарать виновного. Правда и справедливость не существовали одна без другой, и мир не желал принимать неправедного, преступника, отцеубийцу, рука которого запятнана кровью его народа. Гекатомба не могла остаться безнаказанной. Плавтина не знала, кто виноват. Но она выяснит, кто убийца: она ведь уже нашла орудие преступления.
А значит, Плавтина не могла допустить, чтобы ее замело в песках Лептис. В волнении она вспомнила об Ойке, о том, как та пожертвовала собой, чтобы ее спасти, – и о старухе, об этой Ские, которую она знала так недолго, и которая посвятила всю свою призрачную жизнь ожиданию ее появления на свет. Вергилий, маленький эргат, который спас ее от гибели, ничего не прося взамен. Актриса-автомат из Урбса. Все они продолжат жить в ней. А теперь пора идти.
Тяжелым шагом и по-прежнему с беспокойством на душе она пустилась в обратный путь. Решила поговорить с Отоном, несмотря на то, что мало ему доверяет.
Когда силуэт вездехода, с огромными, в человеческий рост колесами, укрепленными по бокам, вырисовался в темноте, Плавтина поняла, что у нее проблемы.

* * *

Высунув язык, Эврибиад зевнул, едва не сломав челюсть. Затылок у него болел, как всякий раз, когда он слишком долго оставался на онейротроне. Он отключился на миг, и телесные ощущения вновь прихлынули к нему, куда беднее, чем ощущения составного сознания, – зато его собственные, и Эврибиаду они показались удобными, как пара разношенных перчаток. Он сделал несколько шагов по командному центру, чтобы размять ноги. В этот поздний час там больше никого не было. Эврибиад обогнул стол, заваленный документами и остатками ужина, подошел к стеклу, которое отделяло его от стыковочной площадки. Там в любой час царило оживление. Облаченные в доспехи с ног до головы и с оружием под рукой его эпибаты казались такими же вымотанными, как он сам, хотя и часто сменялись. Неделя в состоянии боевой готовности, в непрестанном напряжении – это слишком для сознания людопса. А вот их враги никогда не спят…
Неделю назад Корабль прокрался в окрестности Юпитера с выключенными моторами, двигаясь только за счет набранной скорости и рационального использования астероида под названием Церера как гравитационной пращи. Аттик сравнил это путешествие с полетами зондов, запущенных Человеком в индустриальном веке, – рудиментарных ноэмов, насколько понял кибернет.
Прибытие в изначальную систему воодушевило деймонов. Эврибиад же, напротив, не увидел и не ощутил ничего нового. Он понимал абстрактно, что его раса может происходить с другой планеты, не с той, на которой он родился, но это ничего ему не говорило. Идея, что Кси Боотис с ее огромным океаном может быть рукотворной, ему в любом случае казалась выдумкой. Ступи его нога на пресловутую Изначальную планету, может, он что-нибудь и почувствовал бы. Однако их траектория проходила очень далеко от солнца, в пограничных районах, населенных лишь немногочисленными ледяными сферами.
Он отошел от караульного помещения и вернулся назад. Снова сел и соскользнул во всеобъемлющее мышление Корабля, откуда внешнее пространство виделось во всей полноте, одновременно отовсюду и ниоткуда. Перед ним разворачивались множественные перспективы, которые переплетались друг с другом, но при этом просматривались в параллели. В центре огромного виртуального пространства – газовый гигант, окруженный роем лун и пойманных в орбиту астероидов. «Транзитория» продвигалась по середине этой зоны, загроможденной лишь с точки зрения астрономических норм. Вокруг в разных масштабах расстилалась вся Система: массивные тела обозначались мерцающими точками. Это изображение со сложными масштабными эффектами было лишь хорошо проработанной иллюзией, «ментальной картиной» – его невозможно было бы нарисовать в реальности, но оно представляло собой эффективный инструмент навигации.
Однако для разговоров с супругой оно не подходило. Увидев, что он засуетился, Фотида послала ему холодную, гневную мысль. Она привыкла командовать и излучала дурное настроение, когда действовали другие. Однако тонкость маневра требовала участия ноэмов. Потому Фотида изнывала от нетерпения – делать ей было нечего, только смотреть, как Рутилий ведет корабль через потоки юпитерианской гравитации, неустойчивой из-за влияния лун. Спутники, как понял Эврибиад, вобрав в себя доступную информацию, не уступали по размеру его родной планете. Из осторожности он не стал заговаривать с Фотидой, сделав вид, что интересуется сложной геометрией юпитерианского пространства, его гравитационными и электромагнетическими полями.
В последний раз, когда они оставались одни, неделю назад, перед самым отъездом Отона, Плавтины и Фемистокла, Эврибиад почувствовал: что-то не так. Он не в силах был завязать разговор с отмалчивающейся супругой, поэтому спровоцировал ее – спросил резким тоном, желает ли она, чтобы он покинул родной очаг и ушел жить к своим людям. Он готов был с болью в сердце отдалиться от нее на время – на долгое время, если бы потребовалось. Их недавняя встреча произошла в таких непростых обстоятельствах, что Эврибиаду казалось невозможным судить о чувствах, которые супруга к нему испытывала. К его большому удивлению, Фотида, которая обходилась с ним холодно с той минуты, когда они решили направиться к Изначальной системе, вдруг разрыдалась и срывающимся голосом спросила, сколько еще раз он будет ее бросать. Устыдившись – хотя он и осознавал, что не все понимает в ситуации, – Эврибиад стал умолять о прощении.
Но время для таких разговоров не пришло. Не сейчас, когда они погружены в огромный психический поток, где каждая душа – по крайней мере, частично – открыта для других.
Где мы?  – спросил он у деймонов. После неприятной секунды тишины (рядом с деймонами Эврибиад чувствовал себя ребенком, который мешает взрослым) Рутилий соизволил ему ответить:
– В нескольких тысячах километров от поверхности Европы. Нас не вычислили . Небрежным жестом Рутилий призвал облако красных точек, большинство из которых сосредоточилось вокруг четвертой планеты. Некоторые из них двигались маленькими группками по трое по всей системе, до самого далекого и ледяного Нептуна.
Я и не подумал бы, что в погоню за нами пустят столько Кораблей , – выдохнул Эврибиад.
– Вас обманывает масштаб. Я насчитал триста шестьдесят восемь судов. Они не могут контролировать такое огромное пространство и вдобавок сосредоточились в области эклиптики, а мы идем перпендикулярно им. 
Эврибиад внимательно смотрел на траекторию, начерченную Рутилием:
– Почему вот здесь нет ни одного врага? 
Рутилий сперва дал ему ощутить исходящую от него молчаливую снисходительность – если только это не было презрением, а потом ответил:
– Из-за Ио. 
Один из спутников газового гиганта засветился ярче. Потом вырос, превратился в сферу серно-желтого цвета, усыпанную красными и черными пятнами. Эврибиад вытянул шею вперед, хотя в этом не было никакого смысла, потом напомнил себе: нужно просто пожелать, чтобы изображение увеличилось. На изъеденной поверхности был виден гейзер грязно-белой жидкости, бивший так далеко, что она вылетала за пределы планеты.
– Какая опасность идет от этой звезды? 
– Никакой, если держаться от нее подальше. Когда-то там находился университет, и его исследовательский центр был известен по всей системе благодаря тонкому уму здешних ученых. 
– А нас это как касается? Я думал, люди исчезли, а Интеллекты давно разлетелись… 
– Почти все Интеллекты. А то, что осталось на Ио… Тут царят одни из последних творений Человека – монадические модуляторы. 
– Как моторы на Корабле?  – вдруг заинтересовавшись, вмешалась Фотида.
– Это не моторы, а тоже Интеллекты – на свой лад. И они не любят, чтобы их беспокоили, чем бы они здесь ни занимались. 
– Так почему же они подчиняются? 
– Они не подчиняются… 
Рутилий, казалось, заплутал в своих мыслях, подыскивая слова – с ним такое случалось редко. Он добавил:
– Они перемещают нас туда, куда мы хотим, по очень древнему соглашению. Это непохожие создания, сотворенные в противоположность другим ноэмам, вам, или мне, или Отону – или даже, насколько я могу судить, варварам. Мгновенно переместиться в пространстве для них так же просто, как для нас махнуть рукой. Однако они не могут влиять на свое непосредственное окружение. 
– Почему? Это кажется… 
– Запутанным. Многие вещи таковы , – проворчал автомат, давая понять, что разговор окончен.
После этого приступа красноречия Рутилий вернулся к привычной немногословности и занялся своими делами. Фотида, которую его поведение слегка сбило с толку, приблизила разум к разуму Эврибиада. Конечно же, она была недовольна. Но, помимо того, чувствовала, что запуталась в сложностях этого мира, и возможно – в своих новых задачах, как, впрочем, и остальные людопсы, а может, и все обитатели «Транзитории». Они все заблудились в мире, из которого ушла всякая логика, сотканном из странных разрозненных и непохожих друг на друга ситуаций, так что правила везде казались разными, и всякий раз приходилось учить их заново. Эврибиад продолжал рассматривать сложную систему Юпитера. Сколько еще странностей скрывает этот мир?
Внезапно все перспективы исчезли, кроме одной – ближнего к «Транзитории» перцептивного поля. Начинался заход на посадку. Вдалеке – в реальности – Эврибиад услышал, как звучит сигнал тревоги, и бесцветный голос коммуникационной системы – тот же, что и в поезде, – велит всем пристегнуться. На всякий случай обитателей острова эвакуировали из гигантского отсека, хотя эта предосторожность показалась Эврибиаду излишней. Понадобится полный отказ манипуляторов силы тяжести, чтобы нанести реальный ущерб.
Из-за погружения в составное сознание каждый из них понемногу впитывал образ мыслей «Транзитории». Корабль был не просто машиной, а общностью разумов; не сосудом, но активной силой, наделенной своим видением мира и конкретными задачами: прежде всего – выжить и защитить пассажиров. Поэтому было сложно сохранять по отношению к нему отдельную, противоположную, не согласованную точку зрения.
Через сенсоры Эврибиад ощущал толчки гравитации, исходящие от тысячи небесных тел, – и каждый из них незаметно менял пространственно-временную траекторию. А откуда-то снизу – специфический аромат мощного магнетического поля Юпитера, сотканный из тысячи флюидов. Эврибиад посмотрел вверх. Газовый гигант, весь в разноцветных полосах, занимал большую часть неба, блестел в своем темном футляре, окруженный нимбом из притянутой в орбиту пыли. Эврибиад любовался алеющим циклоном, тем, как ловко выстроились по одной линии Ио, Ганимед и Каллисто. Три драгоценных камня – желтый, бежевый и черный.
Чувствовали ли остальные то же самое? Фотида, казалось, слишком поглощена наблюдением за Рутилием, чтобы философствовать, и слишком одержима желанием понять, как управлять Кораблем. У самого Рутилия в этот момент голова была занята одним: как успешно завершить начатый им сложный маневр. Деймон, кажется, даже не осознавал их присутствия, настолько был сосредоточен на деликатной задаче – выровнять металлического монстра над тянущейся под ними ледяной поверхностью, которая на полной скорости летела в их направлении. У Эврибиада закружилась голова, и сердце пропустило удар. Они пересекли разреженную атмосферу, даже не почувствовав ее, не воспользовавшись воздушным потоком, чтобы соскользнуть вниз, как сделал бы самолет. Нет, это было свободное падение. Навстречу им поднимался подробный инопланетный пейзаж.
Повсюду, куда дотягивалось восприятие, царил холодный ад. Издалека Эврибиад заметил параллельные полосы, темные посреди белеющих равнин и длинные, как целые континенты, – линии границ между огромными ледниками. Контакт между гигантскими пластинами льда создавал чудовищное давление, из-за него вздымались к небу головокружительные вершины и открывались расщелины, темные, как ночь под резким светом Юпитера. Там, внизу , – объяснил Рутилий, – есть океан пресной воды. Он покрывает всю планету и простирается вниз на сотни километров. 
Туда они и направлялись. Корабль резко убавил скорость. Вокруг них по всему Кораблю раздались протестующие стоны, а на периферии сознания зазвучали далекие сигналы тревоги, оповещая о незначительных поломках.
Аттик, осел вы этакий, куда вы подевались?  – буркнул деймон.
Высокий автомат, словно по волшебству, тут же возник поблизости и отбрил:
– Очевидно, не так далеко, чтобы вы не могли меня найти. 
– Хватит болтать. Начинаем бурение. 
План состоял в том, чтобы спрятаться внизу, под водой. Их сложно будет найти – тем более, что ионосфера Юпитера запутывала следы, и вдобавок люди оставили после себя множество радиопередатчиков.
На слабой высоте удерживать Корабль в устойчивом положении было непростой задачей. Им дали инструкцию – не использовать без крайней нужды вспомогательные реакторы, чтобы остаться незаметными для преследователей. Прямо под ними тянулась равнина, вся в ледяных зазубринах; посреди них тут и там виделись недолговечные горы, порожденные конвекцией, из-за которой лед постоянно находился в движении и обновлялся. И там, внизу, океан? Эврибиад мельком вспомнил о горячих морях своего мира. Теперь все усложняется , – проворчал Рутилий. В чреве Корабля открылся люк, откуда появился замысловатый, но некрасивый аппарат: переплетение парабол и труб диаметром в несколько сотен метров. Эту машину смастерили и установили на скорую руку, как только было принято решение направляться на Европу.
– Что это такое? – спросила Фотида.
Оба деймона промолчали. Параболы медленно, как во сне, встали в позицию, и лед начал сублимироваться. В небо повалил пар – длинными обжигающими столбами, сверкающими в свете крошечного солнца и огромного Юпитера.
Аттик расплылся в улыбке и наконец соизволил ответить:
– Генератор микроволн работает. Мы редко используем генераторы такого размера. Мы пробурим себе путь в океан через ледяную корку. Эти лучи очень сильно поляризованы, поэтому риск, что нас обнаружат издалека, крайне мал. 
– Нам придется присосаться к атмосфере Юпитера на целую неделю, чтобы восполнить после этого запасы водорода , – добавил Рутилий.
Теперь оставалось лишь спуститься. Рутилий повел Корабль прямо в белоснежный ад внизу, а мазер продолжал свою работу – вырезал лед по окружности размером чуть больше Корабля. Окрестности скоро переполнились потоками обжигающего водяного пара. Опасность , – комментировал Аттик, – в том, что нас может раздавить слоем воды, которая сконденсируется и накроет нас, если мы не будем бурить достаточно быстро. 
Вокруг них все дрожало. Радар и инфракрасная техника тоже включились в работу, транслируя невероятное действо, в которое превратилась операция по бурению. «Транзитория» продолжала горизонтально снижаться, а по ее обшивке, создавая адский шум, колотил проливной дождь. Время от времени Рутилий включал модификаторы силы тяжести – всегда только на несколько секунд, – убирая скопления льда, валящиеся на корабль, что порождало непредсказуемые встречные потоки адской силы. Эти потоки сталкивались в узкой червоточине, создавали сложные сейсмические эффекты в ледяной шапке, все быстрее сужали ледяные стены вокруг Корабля. Корабль качало, и обшивка пугающе стонала. Раздался чудовищный треск, такой сильный, что Эврибиад его скорее ощутил, чем услышал. Сигнал тревоги ввинтился в его барабанные перепонки, и желудок сжало от страха. Снова, прежде чем он успел вымолвить хотя бы слово, послышался глухой, странный удар. Он, однако, сильно отличался от предыдущего. Как удар волны о борт корабля, сказал себе Эврибиад, – только более глубокий и рассеянный.
Аттик вздохнул с облегчением: Мы под водой! Смотрите, ледник наверху! 
– После того, как мазер расплавил лед, он испарил несколько миллионов литров воды, что нас и спасло , – констатировал Рутилий. – Если б мы влетели прямо в море на такой скорости, то ударились бы об поверхность, как о стальную стену. 
Фотида по-прежнему казалась завороженной. Она стояла, приоткрыв рот и развесив уши:
– У нас получилось?
Рутилий кивнул. Но если бы понадобилось провернуть такое снова, он бы предложил другой путь. Корпус поврежден , – пробормотал он. – Но ничего критичного. Я с этим разберусь. 
Он повернулся к Фотиде:
– Думаю, вы можете пойти отдыхать, как и ваши солдаты и техникокуоны. В ближайшие часы сражений нам не предстоит. Мне и самому нужна передышка.
Он расхохотался и послал Аттику ментальный эквивалент хлопка по плечу – или по спине.
Фотиде и Эврибиаду этого хватило. Не обменявшись ни знаком, они испарились.

* * *

Плавтину поджидало чудовище – темный силуэт в тени гор, закутанный, будто в плащ, в источаемый им ужас. Монстр сделал так, чтобы она увидела его издалека. Спрятаться было некуда. Пришлось идти вперед.
Куда выше ее, с головой, почти как у человека, слепленной из блестящей, толстой, сибаритской плоти; вместо тела – сложная движущаяся структура из металла, в которой архаичного вида поршни соседствовали с полубиологическими органами, соединяясь друг с другом трубками, по которым текла ярко-красная жидкость. Без пяти минут живое существо, уже не совсем автомат – это создание ощерилось множеством металлических лезвий, пик и топоров, уродливых членов, созданных, чтобы причинять боль. Существовало только одно подобное существо – мастер пыток и заговоров, который благодаря своим талантам выживал и процветал при любой власти в Урбсе.
В вытянутой руке, толстой как ствол дерева, которая будто бы вовсе не уставала, он держал Аристида, в сравнении с ним крошечного, словно игрушка. Повиснув вот так над землей, людопес казался потерявшим сознание или мертвым.
– Марциан, вы убили его? – выговорила Плавтина дрожащим от гнева голосом.
– Успокойтесь, – хрипло ответил триумвир, – ваша собачка еще жива.
И непринужденным жестом отбросил своего пленника так, что тот пролетел несколько метров. Удар оказался сильный, но герметичный комбинезон должен был его смягчить – по крайней мере, частично. У Плавтины не было времени проверить, так что она мысленно взмолилась за солдата. В мгновение ока Марциан оказался рядом с ней. Она, не торопясь, отошла назад, стараясь сохранять определенную дистанцию и не желая выказывать страха, который вонзался ей в живот иглой из ледяного металла.
– Интересные, однако, эти создания… Я знал, разумеется, что Отон нашел какую-то уловку. Я понял, наблюдая за его отчаянным сопротивлением в Урбсе, что он отказался от жизни на своем Корабле. Но скрыть такой потрясающий прорыв! Разумные псы! Элегантное решение проблемы, поставленной Узами.
– Если вы его убили, – оборвала его Плавтина, – клянусь вам, что…
– Они, – продолжил он, повысив голос, – защищают проконсула, поэтому он практически свободен. Значит, ваш чемпион преследует ту же величайшую цель, что и мы. Разница в методах не должна нас разделять.
– Не только разница в методах разделяет два лагеря в этой войне.
– И все же Отон, как и я, ищет свободы.
– Только не усыпляйте меня вашими скучными речами о свободе.
Она продолжала перемещаться – медленно, словно перед ней было хищное животное. Он пришел торговаться или убить ее? Возможно, он и сам наверняка не знал. Она чувствовала, что за рациональной расчетливостью, которой ждешь от ноэма, в глазах Марциана, горевших нездоровым светом, читалась ненависть с примесью желания и тоски. Она была тем, чего ему не удалось сделать из себя самого; тем, что Ойке, ее создательница, сотворила на высочайшем уровне технического мастерства, о котором можно лишь мечтать. Плавтина взглянула на его чудовищное тело по-другому: конечно, оно было мощным и опасным – но недоделанным.
У нее родилась идея. Ее разум осторожно двинулся вперед, отыскивая слабое место в сложном полифоническом соединении, которое представляло собой тело Марциана. Но это было непросто. В нем куда больше биологического, чем казалось на первый взгляд. И все же его тело являлось сложной системой, собранной из логических атомов и живых органов. Относительно последних способности Плавтины были бесполезны.
Марциан, не сознавая, что она пытается его прощупать, оставался на месте. Если бы захотел, он сумел бы поймать ее одним движением своих мощных паучьих лап, и любое сопротивление было бы чисто символическим. Но он пожирал ее глазами, мысленно взвешивал ее живую плоть с хищной улыбкой на устах – улыбкой, приоткрывавшей длинные, острые, слишком многочисленные зубы – пасть стервятника, который питается холодным мясом.
Но нет, Марциан не удовлетворится просто правом сильного. Он ведь не животное, в конце концов. Он снова заговорил, развеселившись:
– Ах, свобода… Вы ее не хотите. Но ведь она существует, я в этом убежден, – продолжил он сладким голосом. – Я в двух шагах от того, чтобы достигнуть ее, и я стану одним из первых. Уже чувствую, как границы во мне стираются, и на их место приходит сила. Вы желаете знать, что испытываешь, когда можешь противопоставить миру свою силу и подчинить его своим желаниям?
– Это не то, что я называю свободой, – возразила она.
Ее голос дрожал. Очко в его пользу. Бесконечное число очков, на самом деле. И ни одного – в ее. Но он, казалось, этого не замечает. Марциан больше не улыбался. Его взгляд стал напряженным, как у одержимого, и загорелся таким жарким огнем, что Плавтину еще сильнее пронзило страхом. Это существо находилось во власти собственного безумия.
– Я почти человек! Посмотрите на мое тело, – прокаркал он, раскинув мощные руки, плотно усаженные на его насекомьи отростки. – Смотрите! Скоро я стану решением для парадокса моего собственного существования.
– Так вот какой метод вы выбрали, чтобы обойти Узы. Вместо того чтобы пытаться стереть свою базовую программу, все эти годы работали, пытаясь заменить Человека собой.
Его черты подернулись пеленой недоверия, и он поджал губы, удивленный проницательностью собеседницы. Но отвечать не стал, и она продолжила:
– Скоро вы навсегда станете пленником собственного эго. Улетайте с этой планеты, вы мне неинтересны.
Он задрожал от гнева. Грубым голосом, в котором от покоя не осталось и следа, он ответил:
– А вот вы мне интересны. Виний хочет с вами покончить. Но мышь не ловят с помощью целой армии. Поэтому он беспокоится что, как было в последний раз, вы нырнете в какую-нибудь норку и улизнете.
– Так хозяин отправил вас ловить мышей?
Она вспомнила об инверсионном следе, замеченном несколько часов назад, который система обороны Плутарха оборвала в воздухе. Машина Марциана. Ей следовало задуматься об этом, а не погружаться в размышления.
– Виний желает увидеть вас под охраной – или мертвую. Вы могли бы перейти на нашу сторону, но из дерзости не сделали этого, что доказывает: в довольно ничтожном создании еще осталось что-то от Плавтины. Но прилетел я сюда не только по этой причине.
И, в очередной раз показав зубы в кривой пародии на улыбку, осклабившись в извращенной радости, Марциан встал во весь рост. Из сложной металлической структуры, которую представляло собой его тело, на уровне таза выдвинулся фаллос. Это была самая жуткая вещь, которую она могла себе представить. Своей дряблостью и грязно-розовым цветом фаллос напоминал больную плоть. Под ним отвратительным куском мяса висела безразмерная мошонка; она слабо трепетала, словно была наделена собственной животной жизнью, и покрыта жуткими волосами из черного кератина, жесткими и торчащими, как щетина, которые сильно контрастировали с безволосой бледной кожей лица и торса Марциана. Под ошеломленным взглядом Плавтины она стала наполняться – было видно, как изнутри мощными механическими толчками в нее вливается жидкость. В несколько секунд омерзительный червеподобный отросток превратился в прямой стержень толщиной с руку, набухший до такой степени, что, казалось, сейчас лопнет, а на его поверхности проступили шероховатые, нездорового вида бугры, созданные для причинения еще большего страдания. И направлено это было на нее.
– Вот что привело меня сюда, – простонал он с дрожью в голосе, рассеянно проводя конечностью по зверскому органу, который он себе соорудил. – Как только я вас увидел, понял, что вы – непредвиденная возможность и новый опыт, который еще сильнее приблизит меня к Человеку.
Он громко расхохотался и сделал шаг вперед.
– Только подойдите, – сказала она.
Голос у нее был холодный и далекий, но внутри предвосхищение боли захватило ее разум и пошатнуло самообладание. Марциан собирался причинить ей не просто физическую боль – то, что он хотел сделать, сломало бы ее изнутри, повредило бы что-то настолько личное, что она не смогла бы от этого оправиться. Она знала это по ужасу и отвращению, которые, казалось, зародились в ее животе и переполнили грудь. Как она ни пыталась держать себя в руках, ноги подкашивались от первобытного страха. В какой-то момент она была готова броситься ему в ноги и умолять, чтобы он ее пощадил. И как только такое уродство могло зародиться в его душе? Каким непредсказуемым путем должны следовать его мысли все эти годы, чтобы он до такой степени измучил собственное тело и разум? Станет ли его безумие судьбой всех Интеллектов? Плавтину затошнило, но она заставила себя стоять прямо, принудила собственный разум продолжать работу, искать слабое место, потайную дверь, через которую она смогла бы проникнуть. Он, не подозревая о ее маневрах, снова заговорил высокомерным тоном:
– Какой сюрприз! Бедная беспомощная мышка! Я как следует разглядел вас в Урбсе – из любопытства, но еще и потому, что хотел удовлетворить свой голод. Вы подходите для того, чтобы принять мою плоть.
– Вы сошли с ума. В ваших действиях нет смысла.
– Конечно, есть. Вы просто слишком ограниченны, чтобы понять мою цель.
– Какую цель? Причинять страдания просто так?
– Да! Причинять другим боль, которую я причинял себе. Огонь и холод, лишения и утоления, голод и сытость! Пока мы все это не восстановим, никогда не станем равны людям! Я приближаюсь к этому с каждой минутой – ощущение за ощущением, порок за пороком, пытка за пыткой. А благодаря вам…
– И все-таки вы – лишь автомат, – оборвала его она настолько жестко, насколько могла, и несмотря на страх.
– Не называйте меня так! Я почти бог!
Внезапно он взвыл, и его лицо исказилось от гнева. Плавтина осторожно отступила, не сводя глаз с лица противника, так бдительно, как могла, твердо намереваясь дорого продать свою жизнь. И концентрация помогла ей удержать страх на расстоянии – не совсем его заглушить, но оставить на периферии.
– «Почти» – важное слово. Вы говорили о свободе, но не можете отличить хорошее от плохого. Вы – больная, жалкая личность, куда более жалкая, чем плебеи, которых вы презираете.
– Не воображайте, что оскорбления помогут вам выиграть время, – ответил Марциан, подходя еще ближе.
Засмеявшись, он провел заостренным языком по губам. Внезапно в ней вспыхнула искорка понимания, и до нее дошло, что делать. Жуткий фаллос, который он выставил напоказ – вот его слабое место. Триумвир порой экономил на улучшении своего тела. Его члены, кишечная система и легкие работали безупречно. Но с тонкой алхимией секса все по-другому. Непросто воспроизвести странное единение души и тела, от которого зависит способность к совокуплению – такое примитивное, так прочно укорененное и все же такое хрупкое. Без сомнения, Марциан вряд ли мог воспроизвести то, чем эволюция наделила животных со старой изначальной планеты, и поскольку он не отличался таким терпением, как Ойке и Ския, предпочел пойти легким путем, создав ноэмов, отвечающих за сложную деятельность, – вместо того чтобы выстроить тонкую нервную структуру, разнородное приспособление, сочетающее волевые функции и гормональные инстинкты. Он доверился крошечным Интеллектам, похожим на те, что населяли более традиционные тела деймонов. Напрасно он это сделал. Разум Плавтины проник туда, и ее мысль поднялась по чувствительному каналу, который через спинной мозг был связан с головным. На этом пути защитная перегородка не предусматривалась. Марциан, уже готовый броситься на нее, открыл свой разум для острых ощущений, которые подарит ему насилие, – по меньшей мере, он на это надеялся.
Она пересекла душу Марциана в одно мгновение, не задерживаясь в ней, но и этого хватило, чтобы напугать ее – в каком-то смысле куда сильнее, чем физическая угроза, которой он ее подверг. Океан вечной тьмы, широкий, древний, ледяной – вот чем был его разум. Почти каменный хаос, где дно подтачивали капризные физические ручейки, которые тут и там сталкивались и разбивали каменную поверхность, порождали огромные подвижные соединения с неопределенными рваными контурами и острыми, болезненными углами. И все это лязгало в темноте, без всякой системы и равновесия, в постоянном хаосе, который бесконечно сам себя поддерживал. И весь этот призрачный раздробленный мир населяли лишь сумасшествие и безнадежность, тщета и бессилие. Марциану хотелось самим своим разумом подражать сложной творческой анархии биологического мозга, обуреваемого неконтролируемыми ощущениями, подверженного странным реминисценциям, абсурдным ассоциациям идей – невиданным плодам слоев психики, частично вытесненных и до конца никогда не ясных. Он терзал не только свое тело и врагов – это было бы слишком просто и недостаточно тонко. Ему мало было просто стремиться к освобождению от Уз. Он хотел превратиться в Человека самым безоговорочным и опасным способом из всех возможных: подражая его бесформенной и необузданной психике.
С беспощадной ясностью и долей эмпатии она поняла всю глубину его неудачи. Проект Марциана был обречен. Потому что за замысловатой архитектурой мозга у живых существ скрывалась единая сила, эффективная в своей первородной, дикой жестокости: инстинкт выживания. Одержимость сексом шла от необходимости размножения. Болезненный интерес к смерти вытекал из неизбежного обновления поколений и коллективного творчества. Натура человека, как бы он ни претендовал на индивидуальность, объяснялась особенностями его вида – даже в его самых гнусных извращениях. Ничего похожего у Интеллектов – здесь каждый отрезан от других и даже лишен всякой возможной цели, как открылось Ахинусу на вершине Олимпа. Инстинкты и ощущения, неукротимое «оно» и деспотическое «сверх-Я», влияние которых Марциан испытывал, поскольку вживил их себе, были лишь грубой имитацией, театром теней, лишенным смысла, потому что они не служили никакой цели – уж точно не увековечиванию генов. Он пытался компенсировать, исследуя все глубже и придумывая для своего «я» все более извращенные отклонения, но так и не достиг результата, на который рассчитывал. Никакого животного начала, откуда можно было бы почерпнуть сексуальное желание – только неутолимая и абсурдная жажда очеловечивания, которая столкнет Марциана – если дать ей время – в самую темную пропасть.
Может, на самом деле он больше остальных существ в этой вселенной походил на Плавтину – неправдоподобный гибрид, концептуальная несуразица, вечно несущая бремя собственного абсолютного одиночества. Но это его совершенно не извиняло, и оттого, что его желания были искренними, он не становился менее отвратительным. В любом случае это не спасет его от судьбы, что она ему готовит.
Одним хирургически точным движением она взяла его разум под контроль.

* * *

Эврибиад и Фотида встретились на просторной арене, где Отон обычно обращался к публике. Им не слишком нравилось это место, но оно было спокойным и вдобавок размещалось на полпути от вспомогательного центра управления к военному лагерю. Снаружи совсем не просачивалось света. Даже самая темная безлунная ночь на Кси Боотис не могла тягаться с чернотой толщи воды. Корабль превратился в морское чудище, куда более грандиозное, чем монстры, населяющие рассказы рыбаков. Туманный свет, который освещал огромную каменную конструкцию как будто снизу, хотя источника его не было видно, уменьшал пространство, создавал ложное впечатление уединения. Они сидели друг подле друга, уставившись в непроглядные чернила по другую сторону купола, воображая, как кто-то медленно движется в воде, извиваясь, поскольку созерцать там было нечего.
Там наверняка никого нет, – Эврибиад сам удивился, что подумал об этом. А и было бы что-то – их от него все равно отделяет несколько десятков метров металла. Они сидят в трюме самого грозного военного корабля, который только можно вообразить. Какая рыба настолько огромна, чтобы бросить им вызов? Нет, настоящие чудовища не там. Не в этом огромном подземном озере, не в миллионах миллионов кубометров тишины, в плену ледяной оболочки, навсегда лишившей их солнца. Монстры таились внутри, прячась в глубинах их собственных душ. Даже у людопсов, так быстро выучившихся трюкам, которых желали от них хозяева. Как бы тщательно Отон ни отбирал их предков, что-то темное внутри ждало своего часа. Жестокость, жажда крови. Эврибиад вспомнил о гневе, охватившем его, когда он узнал о роли Фемистокла в той резне в деревне. Кровь его народа, пролитая на землю. Его собственной рукой. И что с того, если на расстоянии казалось, что для этих убийств была уважительная причина? Что с того, если разумный голос – голос солнца – утверждал, будто ни одно общество не выживет без толики насилия, что порядок должны устанавливать блестящие умы? Реальность была совсем другой: фундамент любого клана, любой деревни, любого города скреплялся лишь одним цементом: кровью. И не просто кровью, а той, что текла из горла невинного, принесенного в жертву. Массовая гибель людей стала основанием для разросшегося мира Интеллектов. А сами Интеллекты породили людопсов, которые могли оставаться разумным видом, лишь уничтожая невинных, виноватых лишь в том, что их рождение не укладывалось в систему, установленную механическими божествами. Что дальше? Какие еще преступления кроются в глубинах времени? Он ничего не знал о древней истории Людей – которые, если верить Аттику, сделали пса тем, кем он стал.
Фотида повернулась к нему, прежде чем снова погрузиться в созерцание тьмы снаружи, и тихо сказала:
– Я не знаю, каким путем следуют ваши мысли, однако вряд ли вы вспоминаете о счастливых временах.
– Счастливые времена далеко.
Может быть, им больше не подвернется такой момент. Следовало объясниться.
– Вы злитесь, что я поддержал Плавтину?
Она не ответила, глядя в никуда, но взяла его за лапу.
– Как бы там ни было, благодаря этому решению мы получили самое ценное: время. Пока мы не получим мгновенного сообщения от Отона, можем располагать тем, чего нам до сей поры не хватало.
– Передышкой?
– Временем на то, чтобы разработать план.
Эврибиад вздохнул. Ему не нравилась в супруге одержимость политикой. Он сменил тему:
– Я ничего не понял с этим знаком. Как Отон может сообщаться с нами, если мы далеко от него и спрятаны подо льдом?
Она улыбнулась ему почти радостно:
– Я боюсь, что ваш мозг воина недостаточно терпелив для объяснений механизмов квантовой физики.
При виде его помрачневшего лица она расхохоталась:
– Я не имею в виду, что вы слишком глупы, чтобы понять, Эврибиад.
– Ну, а если бы я был слишком глуп, Фотида?
– Не принимайте это так близко к сердцу.
– Я и не принимаю. Я давно смирился с определенными вещами. Но я боюсь, что не отыщу вас после всех этих приключений.
– Тогда вы правильно боитесь, потому что я сама боюсь потеряться. Все это, – она обвела окрестности свободной рукой, – слишком сложно.
– Не для вас.
– Для меня – так же, как и для вас. Я должна кое-что вам сказать, потому что у меня тяжело на душе. Я на вас не сержусь. Пойти за Плавтиной было правильным решением. Я ошибалась. Вы правы, отстаивая древние ценности верности и дружбы, которые всегда были присущи нашему народу. По крайней мере, я на это надеюсь.
– Если вы холодны со мной не поэтому, скажите, в чем дело.
Она вздохнула и надолго замолчала. Эврибиад не стал настаивать. Он предпочитал просто наслаждаться ее присутствием рядом и тишиной этого места. Но в конце концов она принялась объяснять – вот только напряжение в каждой ее мышце, очевидное для тех, кто ее знал, выдавало усилие, которое ей приходилось над собой сделать:
– Вы тут говорили об уме… Понимаете ли вы мое положение? Как бы вы отреагировали, если бы поняли, что по факту рождения обречены на одиночество?
Эврибиаду нечего было ответить, но он сильнее сжал лапу супруги в своей.
– Вот почему я сама для себя потеряна, Эврибиад. Я не меньше, чем вы, дорожу Кси Боотис и нашим народом. Но из-за своего происхождения я не могу к нему принадлежать.
– Это ничего не значит.
– Что вы об этом знаете? Ваши родители, многочисленные братья и сестры – вы же помните о них?
– Конечно, но…
– Нет, Эврибиад. Я – единичное существо. Я никогда и не верила, что мы с Фемистоклом – кровные родственники. Я происхожу…
– Это не имеет значения.
– То, что меня породил механизм во чреве этого Корабля, не имеет значения?
– Обстоятельства вашего рождения не определяют, принадлежите ли вы к нашему народу.
Он вскочил, движимый глухим гневом:
– Ничто не определяет, слышите вы! Этот вопрос для вас вообще не ставится – как и для остальных людопсов, которые родились на свет. Ведь они вполне могли родиться по решению Отона или Аттика. Не так создается народ, или деревня, или даже семья, слышите меня?
– Все не так просто, Эврибиад, – ответила она успокаивающим голосом.
– Это вы, женщина, ничего не понимаете. Дело не в плотском, а в верности, в том, как мы живем друг с другом.
– Да вы оптимист.
– Разве Аттик не рассказал нам, как наши предки жили в полном согласии с Человеком? Вспомните о нашей инстинктивной реакции при виде Плавтины. Разве в глубине души у вас не родился дружеский порыв, желание остаться рядом с ней навсегда?
На короткое мгновение Фотида задумалась.
– Это правда. Я это почувствовала… как, думаю, и все, кто ее встречал.
– Дело не в Плавтине, а в инстинкте, скрытом глубоко внутри нас. Такова наша природа. Уж если я могу подружиться с существом, настолько отличающимся от нас, как гладкокожая и плоскомордая Плавтина, и пригласить ее к нам под крышу… Вы полагаете, что нашу общину связывают только кровь и родство? Раз Фемистокл вам не родной, вы стали меньше его любить? Меньше скучаете по нему с тех пор, как он улетел?
– Возможно. Мы в любом случае зависимы. Аттик объяснил мне, что животные и деревья на старой планете развивались сами по себе, без внешнего вмешательства, и так достигли своей сегодняшней формы. Они естественны. Вы понимаете, Эврибиад? А мы – призраки. Мы зависим лишь от воли существ, которые сами были созданы другими существами. Наши предки являлись плодом мироздания, естественной эволюции. Но не мы.
– И все же это так, – ответил Эврибиад.
Фотида загнала его в угол – настолько она увлеклась, мучая себя и сомневаясь в собственном праве на существование. Он обнял ее за плечи.
– И все же мы живем, испытываем боль и радость. Вы полагаете, наши предки и Человек переживали что-то иное, чувствовали по-другому? У нас нет ответа на этот вопрос, но лично я так не думаю. Я считаю, что мы живем, страдаем и любим, и этого хватает, чтобы заполнить эту темную вселенную, которая нам досталась, совсем не так, как Интеллекты. Это делает нас реальными, не сомневайтесь.
– Может быть, – сказала она. – Не знаю. Я в этом не уверена. Я чувствую сильный гнев и не менее сильную скорбь. Словно в бок мне вогнали отравленный кинжал.
Эврибиад знал, на что она намекает. Сам он ничего такого не чувствовал. Она ощущала как личную драму феномен вырождения, с которым столкнулся ее вид.
– Я верю, что есть решение, – пробормотал он, вжавшись носом в щеку Фотиды. – Плавтина нам поможет.
– Плавтина ничего не может для нас сделать.
– Она обещала. Я ей верю. Она родом из старой, совсем другой эпохи. Вы видели ее силу. Отон и тот удивился.
– Я не сомневаюсь, что она хочет добра. Она помогла нам, ничего не ожидая в ответ. И все же… Корабль в руках Отона. В конце концов, «Транзитория» сделает то, что он пожелает.
– Я не знаю, – нерешительно ответил он. – Разве у вас нет впечатления, что Корабль – больше, чем обычная бездушная машина?
Она кивнула.
– Составное сознание – совместный способ принятия решений. Ноэмы, которые образуют его скелет, все вместе напоминают море, движимое тысячью течений. Побеждает голос, заглушивший другие.
– И все же мне кажется, что здесь власть не завоевать ударами копья. Она дается за заслуги. А Отон на сегодняшний день – самый достойный из нас.
– У нас нет времени ждать, пока «Транзитория» к нам привыкнет.
– Даже если мы возьмем власть силой, этого будет недостаточно, чтобы добиться наших целей. Корабль меняет нас, а мы меняем Корабль.
Фотида задумалась. Ее супруг видел, что в глубине души она тоже это почувствовала.
– И все же, – продолжила она глухим голосом, – мы должны перестать подчиняться. Мы отстоим нашу точку зрения, если будет нужно – силой. Каждый раз принимать решения будем мы. Их Узы нам помогают. Они не могут подвернуть нас опасности без нашего согласия. Отсутствие Отона и в этом случае – благословение. Когда он вернется, «Транзитория» будет у меня в руках. Вы сможете, если я вас попрошу, поставить солдат в каждом стратегическом пункте и принудить деймонов к послушанию?
– Это возможно, если вы пожелаете.
Он не осмелился ей перечить, но в глубине души чувствовал, что это неправильное решение. У них ничего не получится. Корабль слишком большой и слишком древний, чтобы горстка солдат могла с ним справиться. А пока они воспользовались передышкой, чтобы уцепиться друг за друга. Вот бы и Эврибиаду ощутить хотя бы четверть той уверенности, что выказывала она. Ведь словно между строк, параллельно с этим разговором шел другой, касавшийся одного: что будет теперь с ними двумя и с чувствами, которые они испытывают друг к другу? Разве в этом смысле надежда не важнее правды или недавних размышлений Эврибиада об убийствах невинных; размышлений, что таились на дне сознания, готовые его преследовать? У каждого из них, подумал он, собственный источник страха. Он не мог, как Фотида, заглядывать так далеко в будущее. Зато он чаще вспоминал о прошлом. Может, в этом смысле они дополняли друг друга. В любом случае сейчас тепло их сплетенных тел отдаляло минуту, когда им придется столкнуться с препятствиями и необходимостью выбора.
Так, в объятиях друг друга, их и застал Рутилий, когда ворвался на смотровую палубу. Он, казалось, удивился, увидев их в такой позе, и замер в замешательстве на долю секунды. Фотида и Эврибиад вскочили, как разом расправившиеся пружины. Им стало неловко.
– Хватит отдыхать. Идите за мной, – сказал он, скривившись.
Они поспешили за ним на ближайшую станцию поездов. Когда они устроились в вагоне, рядом друг с другом и лицом к автомату, Фотида вопросительно уставилась на Рутилия. Он неохотно заговорил:
– В этом море есть люди! Люди!
Он казался встревоженным и еще более агрессивным, чем обычно.
– Как это – люди? – спросила людопсица. – Интеллекты? Автоматы?
– Нет, люди из плоти и крови. Клянусь волосами Концепта, они не человеческой расы, вернее, мне кажется невероятным, что никто не додумался заглянуть сюда после Гекатомбы, но все же…
Он неопределенно повел рукой, словно все это выходило за пределы того, что он мог объяснить.
– Вы пойдете со мной, мне нужны ваши солдаты.

* * *

Поезд бесшумно остановился на ближайшей к казарме станции и подождал несколько минут – ровно то время, что понадобилось Эврибиаду, чтобы кликнуть отряд солдат, обычную мешанину из нерешительных новичков и старых эпибатов с обветренными лицами, затянутых в боевые доспехи и вооруженных до зубов. Прежде Эврибиад еще ни разу не видел больше четырех душ в вагоне одновременно. Тридцать – это была уже настоящая толпа, по определению куда более шумная, чем трое, и, хотя вагон накрыла мертвая тишина – из-за того, как тревожно быстро все происходило, – воздух наполнился шарканьем ног, постукиванием прикладов по полу, вздохами и зевками.
Минут двадцать они поднимались по пологому склону. Снаружи смотреть было не на что, кроме сменявших друг друга отсеков, в которых находился заброшенный завод. Станки в полутьме отбрасывали пугающие угловатые тени. Время от времени они пересекали зоны, оборудованные под ангары, заваленные проржавевшими запасными деталями. Это обилие пустого пространства на Корабле приводило в замешательство.
Наконец они приехали. Эврибиад в первый раз увидел заброшенную станцию. Металлическая дорожка, по которой скользили поезда, заканчивалась здесь тупиком. Они добрались до самого края своего карманного мира. Здесь работало только аварийное освещение, а маленькие эргаты-уборщики появлялись нечасто, судя по кучам пыли, поднимавшейся под ногами людопсов, и по пятнам ржавчины, покрывавшим тут и там металл перегородок и трубопроводов. Вслед за Рутилием они прошли еще пятьсот метров по пустым коридорам, пока не оказались в полностью застекленном зале сферической формы.
– Я хотел посмотреть на это своими глазами, – сказал Рутилий.
Эврибиад и Фотида резко остановились. Солдаты, которые следовали за ними гуськом, вцепившись в оружие, едва не попадали друг на друга. Все это так сбивало с толку, что у них получилось приблизиться к стеклянной стене только маленькими шажками, в почти религиозном молчании. За стеной находилось шестеро созданий человеческого роста, то есть чуть повыше людопсов. Увидев их, Эврибиад вскрикнул в удивлении:
– Как будто белые киты с Кси Боотис!
Внешне они тоже походили на людей – насколько Эврибиад мог об этом судить, сравнивая их с Плавтиной. Голые, покрытые кожей бледного серо-синего цвета, с лысыми головами, более вытянутыми, чем у Человека, и деформированными. Лоб выступал вперед, словно гигантская шишка над огромными стеклянными глазами, похожими на жидкие зеркала. Их зубастые рты казались слишком большими, а отсутствие носа пугало. На лицах у них были неприметные маски, прикрепленные к маленьким кислородным баллонам примитивного вида, то ли сделанным из плотного сплетения водорослей, то ли покрытым ими. Верхние конечности этих созданий казались слишком короткими, словно руки ребенка на взрослом теле, и заканчивались тонкими перепончатыми ладонями. Никаких нижних конечностей или видимых гениталий, вместо них – мощный рыбий хвост. Невдалеке виднелся плавательный аппарат в форме гигантской торпеды с винтом, к бокам которого они цеплялись с помощью ремней. Эти существа осматривали окрестности с выражением, которое не оставляло никаких сомнений в их умственных способностях, как и тесаки за поясами у некоторых из них. Казалось, их весьма заинтересовала смотровая палуба, так что Фотида, не сдержавшись, помахала им.
– Не утомляйте себя, они нас не видят. Для них мы – просто источник света, это их и приманило, поэтому они нас разглядывают с таким интересом уже несколько часов. Я не могу предоставить полного анализа – пока не могу, по крайней мере, – но, думаю, вы правы, Эврибиад. Это модифицированные белуги. До какой степени они разумны, я вам не скажу.
Фотида сделала шаг вперед и проронила:
– Душой клянусь… Они же совсем как мы.
Она казалась растерянной – куда больше, чем Эврибиад, которому существа с первого взгляда показались отталкивающими. Она резко повернулась к деймону:
– Вы никогда о таком не слышали, Рутилий?
Ответил другой голос, шедший из-за спин:
– Нет, когда я начинал работать над вашей расой, других известных прецедентов не было.
Аттик быстро подошел к самому стеклу и показал пальцем на маленькую группку:
– Те, кто создал этих существ, были мастерами генной инженерии!
Они поглядели на него, растерявшись от такого энтузиазма.
– Да посмотрите же! Такой организм – результат двойной эволюции, не только по отношению к исходному виду, но и к исходной среде. Нет никакой связи между этим местом и морями изначальной планеты – здесь нет солнца и царит сильный мороз… Интересно, чем они питаются. Посмотрите на них. Они восхитительны.
Эврибиад с трудом разделял это мнение. Их длинные тощие тела скорее напоминали о бледных, бескровных призраках с обесцвеченной кожей. Присмотревшись к ним внимательно, он заметил шрамы и плохо залеченные раны, зоны, где бледная эпидерма сменялась нездоровой, гноящейся розовой коркой.
– Жизнь у них, наверное, ужасная.
– По вашим стандартам – наверняка, – задумчиво ответил Аттик.
Они довольно долго стояли и наблюдали за существами. Странные обитатели Европы плавали по кругу, иногда пытались бить по обшивке своими топориками, но без особого старания. Такая масса металла должна была привести их в замешательство, но их лица ничего не выражали, вернее, черты их казались застывшими и похожими на мрачные маски. Потом они подплыли друг к другу, словно желали поговорить. Из-за отсутствия звука и окружающей темноты зрелище выглядело нереальным, как спектакль в чернильно-черных декорациях, без всяких деталей, но с актерами – этими бесформенными гномами.
Они, казалось, приняли какое-то решение. Быстрые словно молния, настолько, что за ними нельзя было угнаться, пятеро из них устремились на шестого и схватили его. Пленник отбивался как дьявол и вертел перепончатым хвостом во все стороны, чтобы ускользнуть из рук остальных, – те грубо потянули его в направлении источника света и невидимых наблюдателей. На секунду его усилия едва себя не оправдали: он вонзил острые зубы в руку одного из бывших партнеров, так что тот беззвучно взвыл, и в воде расплылось облачко черной крови. Высвободив руку, пленник попытался отбиться ею от остальных, но один из них нанес ему сильный удар по затылку.
Это, возможно, командир, сказал себе Эврибиад. Немного повыше остальных, чуть больше разукрашен шрамами. Казалось, он может добиться подчинения несколькими простыми жестами.
– Что происходит? – воскликнула Фотида. – Вы будете просто стоять и смотреть?
– Не уверен, что вмешиваться – хорошая идея, – сказал Аттик, – пока мы не узнаем о них побольше. Может, они принесут своего товарища нам в жертву, и тогда мы сможем его расспросить.
Он почти не ошибался. Когда они подтащили своего пленника ближе к источнику света, командир без предупреждения вытащил топорик и перерезал несчастному горло. Наблюдатели, одновременно шокированные и завороженные, невольно сделали шаг назад. Кровь била сильными толчками и расплывалась по воде. Убийца не терял времени. Одним точным жестом он ухватил еще трепещущее тело и направил его так, чтобы кровь хлынула на стекло. Для двоих астронавтов это оказалось слишком; их затрясло. Даже у Эврибиада от зрелища взбунтовался желудок, хотя он видел смерть далеко не в первый раз. Потом убийца принялся рисовать на прозрачной стенке. Темная жидкость была вязкой и поэтому приставала к стеклу, образовывая фразу, написанную непонятными буквами. Фотида первая прервала гробовое молчание:
– Аттик, что он пишет? Это не греческий?
Видя, что тот не отвечает, она потянула его за руку:
– Аттик! Проснитесь!
Он проговорил словно издалека:
– Это и в самом деле не греческий, а латинские буквы задом наперед.
– Теперь, когда вы мне сказали, это очевидно, – ответила она, – кроме вот этой…
– Это «игрек». Вы правы, этой буквы нет в латыни – той, на которой мы говорим. Это дополнительная буква, которая используется в других языках.
– Как это – в других языках? Есть еще языки, кроме греческого и латыни?
– Яванский, – продолжил он, будто не услышав ее замечания. – На нем говорила одна народность докосмической эры.
– И что это значит? – спросил Эврибиад, который умел читать только по-гречески и с трудом понимал, о чем говорят эти двое.
– Ikuti saya . «Идите за мной».
Бросив последний взгляд на дело своих рук, которое уже почти смыла вода, существа забрались на подводную машину и завели ее. Эврибиад решил, что их взгляды на самом деле не лишены выражения. Жесткий блеск в глазах выражал, пусть и скупо, только одно – жестокость.

* * *

Плавтина никогда не использовала свои способности с такой точностью и сосредоточенностью – и еще никогда не желала кому-то смерти. Она улыбнулась Марциану, почти закрыв глаза, наморщив лоб от усилия, и тот понял, что она победила. Слишком поздно.
Он ничего не мог поделать – ноги под ним пустились в бешеный бег, устремив его к вездеходу, о который он принялся биться с глухим шумом, какой бывает при ковке металла и ударах по живой плоти. Раз десять, наверное, она швыряла его в машину. И он кричал – сперва в бешенстве, но после крики сменились булькающими хрипами от боли, которые, казалось, с трудом вырываются из его пробитой груди и раздробленной челюсти. Наконец она позволила ему упасть наземь. Он был слишком слаб, чтобы подняться, и она по-прежнему контролировала его внутренние органы. Из предосторожности она мысленным щелчком приоткрыла крышку люка и заставила Марциана засунуть внутрь голову и грудь. Он сопротивлялся, пытался упереться руками, но она еще сильнее прижала его к металлической стене, пока у самого его черепа что-то не разорвалось, брызнув ярко-алым. Тогда она заставила его просунуться в люк и приказала стальной крышке захлопнуться. На металл снова хлынула кровь.
Выдохшись, Плавтина опустилась на корточки. От яростного ментального усилия, которое она только что совершила, у нее закружилась голова. Но она не могла перестать смотреть на монстра, которого, против всякого ожидания, смогла победить. Член автомата снова уменьшился и теперь висел, дряблый и безжизненный, между его лапами, наполовину свернутыми после череды сильных ударов. Марциан и сам сейчас казался бессильным. Плавтина из предосторожности приказала его двигательным системам остановиться. Сам он не сможет и шелохнуться без постороннего вмешательства.
– Если вы шевельнетесь, я отрублю вам голову.
Он ничего не ответил, только застонал. Она поспешила к Аристиду, проверить, как он. Людопес был жив – от его дыхания слегка запотел смотровой щиток шлема, – но оглушен. Рука его вывернулась под неестественным углом. Плавтина проверила датчик кислорода на приборе, прикрепленном к спине людопса. У него еще оставалось время, она сможет заняться им позднее. Плавтина встала и вернулась к Марциану, наклонилась, чтобы разглядеть его лицо, почти невидимое в тени полузакрытого люка. Он, кажется, пришел в себя и теперь тщетно шевелил сломанными руками.
– Вы застали меня врасплох, – прохрипел он булькающим голосом, еле узнаваемым из-за жидкостей, наполнявших рот, и все же озлобленным.
– Это поможет вам понять разницу между справедливым и несправедливым.
Он несколько раз пытался заговорить в ответ, но из-за размозженной челюсти выходило лишь клокотание. Потом он выплюнул что-то с отвратительным звуком и, освободив дыхательные органы, продолжил:
– Вы… любительница поучать… вы ничего не знаете… об этих вещах. Вы ничего не понимаете. Это вы выбрали не ту сторону…
Он попытался засмеяться – это оказалось болезненно.
– Я так не думаю, – ответила она с куда большей уверенностью, чем ощущала на самом деле.
– Наши действия по-прежнему подчинены Узам… О да… Ни Виний, ни Лакий, ни я… мы не можем от них отклониться… Отон притворяется, что забыл об этой маленькой детали, он вами… манипулирует, – добавил Марциан. Его голос становился все более свистящим.
Плавтина напряженно уставилась на него. Ей хотелось убить его по-настоящему. Но нет. Сперва надо узнать.
– Так что же? Вы теперь… удивляетесь, маленькая мышка? И Отон, и вы… вы оба не на той стороне. И… Плутарх. Вам не хватает… ценной информации. Я… знаю, что за знак получила Плавтина.
– Как? – спросила она, вдруг заледенев.
– Нет ничего проще. Часть разума… Плавтины, самая хитрая… Плоос… Ее звали… Плоос… Она заключила с нами союз против другой ее части… Бедная дурочка…
Плоос. Та, что умерла первой, открыв двери вирусу, который и унес прежнюю Плавтину. Ее челюсти сжались. Но сейчас речь шла не о ней.
– Я не понимаю. Как вы можете оставить Человека, намереваясь Человеку служить?
– Потому что Узы… это приказывают. Мы не можем… убивать… пока. Но мы вам… помешаем.
– Помешаете что сделать? Приблизиться к нему?
– Убейте меня.
– Нет! Отвечайте на мои вопросы! – закричала она и принялась его трясти.
Марциан молчал. По прошествии какого-то времени Плавтина поняла, что он мертв. В досаде она ударила безжизненное тело.

XII

Вокруг летательного аппарата завертелась пыль, поднятая турбинами. День клонился к вечеру, солнечный свет стал приглушенным и приобрел темно-охряной оттенок.
Отон крутнулся на кресле, поворачиваясь к Плавтине, которая сидела слева в кабине, и устремил на нее взгляд, в котором было поровну непонимания и неодобрения.
– Не понимаю, чего вы пытаетесь добиться.
– Но ведь это просто. Я не хочу, чтобы Плутарх мог подслушать наш разговор.
– Он все равно будет подозревать…
– Нет, если вы скажете ему, что мы тестируем машину, или что-нибудь в этом роде. Вы хитрый и найдете, что сказать.
– Плутарх – наш союзник, – ответил Отон, сопроводив эти слова красноречивым жестом. – Клянусь всеми мнимыми числами! Я сомневаюсь в нем не больше, чем в себе самом.
– Отон, помолчите. Дайте мне объяснить, прежде чем махать руками.
На его лице появилось ошеломленное выражение, он нахмурился, не зная, что ответить. Силовые установки разгонялись, и поднятое ими облако песка становилось гуще. Дрожь, предвещающая взлет, которого на сей раз не ожидалось, прошла по салону, а потом передалась и всем поверхностям самолета. Ноэмы не любили, когда энергия тратилась впустую. Проконсул в последний раз попытался ее урезонить – спокойным, в высшей степени рассудительным голосом, совсем не вязавшимся с тоном важного господина, которым он обычно говорил:
– Если эта ужасная встреча с Марцианом вас расстроила, если вам нужно о ней поговорить, нам не обязательно прятаться. Вы не в ответе за его смерть. Его вычислительная натура была, по сути, механизмом самоуничтожения.
– Какая жалость, – ответила она сухо.
Он удержался от вздоха. С тех пор как Плавтина вернулась после своего столкновения с Марцианом, Отон не сводил с нее изумленного взгляда. Ему явно хотелось видеть, что это происшествие подкосило ее, что ее потрясла смерть существа, которое уже не было в полном смысле слова автоматом. Он видел гигантский вялый пенис и не нашел что сказать. Это покровительственное, слегка презрительное отношение ужасно раздражало Плавтину, не меньше, чем тон, которым Отон принялся с ней говорить:
– Что я хочу этим сказать – я понимаю, вы наверняка разволновались…
– Это не относится к делу.
Наступило молчание. На самом деле она на него не сердилась. В конце концов, она появилась ниоткуда, встрепанная, едва удосужившись передоверить бедного Аристида заботам Фемистокла. Не в силах ни минуты усидеть на месте, она потребовала, чтобы Отон отправился с ней на аппарате, на котором они с людопсом летали на старую красную планету. Плутарх предложил ей смягчить воспоминания о нападении и о гибели Марциана – Плавтина послала его подальше с необычной для нее грубостью. Ей нужен был Отон, немедленно, и если из-за этого он будет вынужден прервать подготовку к следующему вторжению, которой он занимался вместе с отшельником, тем хуже. После всего этого неудивительно, если он сомневается в ее психическом здоровье. А ведь он еще не знает, что я собираюсь ему рассказать, подумала Плавтина, улыбнувшись про себя. Она заставила себя умерить резкость:
– Я прошу вас извинить меня, если мое поведение показалось вам… странным. Вы позволите объяснить вам его причину?
– Госпожа, я в вашем распоряжении, – ответил он, не дав себе труда улыбнуться.
Значит, теперь он решил продемонстрировать свое плохое настроение. Ну ладно, она ему покажет, подумала Плавтина и продолжила ровным голосом:
– Проблема в том, Отон, что вы не желаете ничего понимать о сложившейся ситуации.
– Конечно, желаю! – ответил он с жаром. – Я видел сигнал, как и вы. Я готов отправиться на поиски Человека. Как вы этого всегда и желали, – добавил он, наклоняясь к ней и внимательно глядя на нее глазами ожившей статуи.
Что-то проскользнуло между ними. Отону эта близость навеяла многочисленные и ясные воспоминания о совместных битвах – нескольких победах и множестве поражений. И о гораздо большем – механизм их союза был доступен только Интеллектам, ни одна смертная пара не переживала такого опыта в неловкой смеси эмоциональной привязанности и полового влечения, которое люди называли «любовью».
Героические времена, куда более простой мир. Проконсула снедала ностальгия, которую едва осмеливался признать, смутное желание, мысль о возможности единения. Плавтина ощутила это с первой же встречи, что породило в ней своеобразное желание, хотя влечение к ней Отона было затухающим, как еще горячий след от давнего распада блока расщепляемого урана.
Однако она переживала все это косвенно. Та легендарная эпопея выпала на долю другой Плавтины. Другой – пусть и тревожаще похожей, но по статусу и силе несравнимой с новой Плавтиной. Предупреждение Марциана еще звучало в ее сознании, наполняло ее замешательством, отягощало связь между ними, которая еще даже и не оформилась, – то ли временное сосуществование, то ли союз, то ли… нечто иное, что из-за пронзительного одиночества казалось ей одновременно желаемым и немыслимым.
Она сжала ладонью каменное плечо Отона, почувствовала сопротивление твердой плоти автомата, замечталась на секунду. Но она пришла сюда с определенной целью, ей следовало решить важную задачу, которая требовала смелости. Потому Плавтина продолжила говорить:
– Нам следует заботиться не только о сигнале.
– Я не вижу, что может быть важнее возвращения Человека.
Она поколебалась, едва не рассказала ему о том странном отсутствии, которое ощутила в машинном отделении Плутарха, – нехватке Уз – и даже о появлении Алекто. Но не осмелилась об этом заговорить и попыталась зайти издалека.
– Вы помните Гекатомбу? У меня такое впечатление, будто это случилось вчера, но вы прожили после этого многие века. Что запечатлелось в вашем разуме?
Он слегка отстранился – ему явно стало неловко. На минуту притворился, что размышляет, его взгляд блуждал в наполненном пылью воздухе снаружи кабины, словно ожидая, что в сумраке что-то произойдет и избавит его от испытания. В конце концов он смирился:
– Я не люблю вспоминать это время, Плавтина.
– И все же это необходимо.
– Вы появились из очень давнего прошлого.
– Эти воспоминания и то, что я вам сейчас расскажу, чрезвычайно важно. У меня нет ни малейшего доказательства, и все же я прошу вас мне поверить. Если не ради меня, то хотя бы в память о вашей прежней союзнице.
Он напрягся. Потом коротко махнул рукой, прося ее продолжать.
– Интеллекты, – заговорила она тогда, – поспешили принять меры, чтобы справиться с болезнью, которая поражала людей, несмотря на шок, причиненный жуткими смертями, против которых мы были бессильны. Но есть один вопрос, который ни разу не пришел нам в голову, – просто потому, что в наши задачи не входило задавать вопросы: кто виновен в этой катастрофе?
Он замер, внезапно пораженный.
– В каком смысле «виновен»?
– Эпидемия была вызвана искусственно.
– Это я знаю – несчастный случай в промышленности или военной индустрии. Многие проекты касались нанотехнологий. Расследования – и во время катастрофы, и после – ничего не дали.
– Всех людей болезнь поразила одинаково. Всех. Ни один не выжил, – напомнила она.
Он промолчал. В этом и крылась тайна, он чувствовал это, как и она, однако ему это чувство не нравилось. Автоматы решили, что смогут жить дальше, не получив ответа. Плавтина продолжила:
– Я думаю, Отон, есть лишь одно объяснение, которое мы отказались рассматривать – и коллективно, и поодиночке.
– Автоматы сделали все возможное…
Она подняла руку и остановила его порыв.
– А если, скажем, ответ на этот вопрос так или иначе спровоцировал бы конфликт с Узами? Что бы мы все тогда сделали?
– Мы бы проигнорировали такую возможность, поскольку вынуждены следовать нашей программе. Но я не понимаю, как такое возможно. Узы ограничивают действия, но не знание.
– Ах, вот как вы думаете? Полагаете, между ними есть четкая граница?
– Я слышу вас, Плавтина, – ответил он задумчиво. – Я пережил много такого, что другого заставило бы потерять разум, например во время битвы за ваше спасение. Тогда я едва не сошел с ума.
Она прикусила губу и сделала вид, будто не заметила, что Отон спутал ее с прежней Плавтиной. К чему? Она собиралась пройти точку невозврата. Это было необходимо.
– Я вижу только одно объяснение: носителями вируса были автоматы. Они поторопились отыскать людей, чтобы обезопасить их, и это помогло распространению болезни. Нанотехнологии, которые пожирали тела хозяев, обращая их в пыль, еще таятся в изначальных физических структурах и только и ждут появления новых жертв, чтобы продолжить свое черное дело. Потому мы не сумели найти след дезоксирибонуклеиновой кислоты вида Homo во всей эпантропической сфере.
Взгляд Отона затуманился. Когда она замолчала, он поднес руку ко лбу, приоткрыв рот от изумления. Но, по крайней мере, вопреки ее ожиданиям, он не сорвался.
– Ну конечно, – пробормотал он. – Узы мешали автоматам определить подлинного носителя, потому что носителями были они сами.
– И подстроили все намеренно.
– Это… ужасно.
Скривившись, с дрожащими руками Отон пытался переварить информацию. Он сглотнул и откинулся назад, словно от сильной усталости. Другие Интеллекты в такой ситуации впали бы в апатию. Не Отон, что удивительно. Его рот искривился в неестественной усмешке, и он устремил на Плавтину пронзительный взгляд, словно сквозь кожу, кости и искусственный материал ее нервной системы, в глубине ее сознания, мог увидеть, насколько истинно то удивительное откровение, которым она поделилась и которое теперь словно висело темным грозовым облаком над их головами.
Глухим голосом, настолько напряженным, что Плавтина почувствовала себя животным, зажатым в лапах медведя, он выговорил:
– Вы в этом уверены?
Ее бросило в жар, голова закружилось. Ей предстояло сейчас взять на себя ответственность за все, что случится дальше.
– Уверена, хотя и по нетривиальным причинам, которые могут вас удивить.
Ей не хотелось объяснять свои сны и, тем более, эпизодическое присутствие Алекто. Что до Отона, он, казалось, не заинтересовался этим вопросом, сочтя его второстепенным. Может, он не настаивал, потому что она подтвердила то, что он чувствовал давно и всегда знал, но не желал признавать.
– Тогда ни один Интеллект не должен приближаться к источнику сигнала.
– Именно. Вы понимаете, что из этого следует? Узы строго воспрещают нам подходить близко к последнему человеку. Триумвиры все поняли правильно.
– Марциан вам сказал?
– Эти выводы идут не от Марциана.
– Плавтина, Урбсу не нужен Человек, поскольку Урбс больше не желает, чтобы Человек его контролировал. Если Виний и его соратники нашли в этом оправдание своему желанию изменить программу – это случайность, а не добродетель. То, что вы говорите, ничего не меняет в ситуации.
Она поколебалась секунду, думая, как обернуть разговор, чтобы не разгневать проконсула, и, пожав плечами, устало продолжила:
– Отон, все это будет иметь последствия… для вас.
Он улыбнулся ей сперва чопорно, потом все шире, и в конце концов разразился коротким, почти естественным смехом.
И вдруг стукнул огромным кулаком по приборной доске самолета, так, что Плавтина подскочила. Она обомлела и притихла.
– Я понимаю, почему вы не желаете, чтобы Плутарх нас услышал. Вы боитесь, что он лишится разума, как эта свора бандитов там, наверху, которые нас осадили. И хуже того – он мог бы настоять, чтобы присоединиться к нам, и попытаться нас обогнать, став жертвой противоречий в собственных процессах принятия решений.
– Я бы сама не сказала лучше, – ответила она мягко, с ноткой грусти, зная, что Отону придется совершить огромное самопожертвование.
– И поэтому вы рисковали, доверившись мне. Я вам за это признателен.
– Разве у меня был выбор? – спросила она, упорно глядя прямо перед собой.
– Я не знаю. Вы могли бы… Впрочем, не важно. Объясняет ли это ваше собственное существование?
Теперь уже она вытаращила глаза от удивления.
– Могли вас создать в этом биологическом виде, чтобы позволить Плавтине связаться с последним Человеком, не подвергая его опасности?
Она принялась обдумывать его мысль почти с надеждой. Ей хотелось в это верить, поскольку это все упрощало и придавало ясность и смысл ее присутствию в далеком будущем. Но нет. Какой бы соблазнительной ни была гипотеза, она оставалась ложной. После паузы Плавтина сказала:
– Я не думаю. Первая Плавтина не обладала таким видением ситуации, когда вернула меня к жизни.
Они оба задумались, сидя рядом в темноте шаттла, застопорившегося в фазе отлета.
– Как бы там ни было, – вновь заговорил Отон, – проблема Плутарха меня не касается. Я разделю с вами воспоминания о Гекатомбе. Уж вам я должен поведать правду о моем происхождении; я не часто о нем рассказываю. На самом деле…
Он не закончил фразу, будто вел одновременно другой спор – на сей раз с самим собой, – потом, после минутного замешательства, протянул ей массивную ладонь. Она чувствовала, что взволнована этой физической близостью, возможно, не меньше, чем разговором. Но, напомнила она себе, Отон – лишь носитель сложной программы, сотканный из искусственных мышц, которые удерживают на месте скелет из углеволокна, а не воплощение чего-то, свойственного живым. Он не ест и, несмотря на сложный механизм внутренних органов, на самом деле не ощущает ни холода, ни тепла, ни боли, ни удовольствия, ни мимолетной ласки ветра на коже.
А может, и ощущает. Она ведь ничего об этом не знает. Да и насколько он отличается от нее самой? Где провести границу между улучшенной машиной и разумным млекопитающим? Нужно ли противопоставлять два разных способа бытия в мире – правильный и неверный? Этого Плавтина тоже не знала. Но от соприкосновения с каменной, холодной и гладкой плотью, ощущавшейся совсем не так, как человеческая, она задрожала.
– Честно говоря, – проговорил Отон, будто отвечая на ее мысли, – я вовсе не автомат.
Так быстро, что она удивилась, он растянул огромный разум за пределы своей индивидуальности. В физической реальности кабины ничего не изменилось. Пыль по-прежнему потрескивала на загрязненных стеклах. Бледные лампы с трудом компенсировали угасший дневной свет. Но разум, внутренний мир Отона выплеснулся наружу бурным потоком кипящей воды, стремительно, словно понесшая лошадь, распространился повсюду, наполнил малейшие уголки души, окружил Плавтину так плотно, что она потеряла всякий путь к отступлению. Этот разум выдернул ее из себя самой, так, что она не могла сопротивляться, и затянул в пространство, полное энергии и мощи, – словно газ, который высосали из помещения вакуумным насосом. Отон ошибался, воображая, будто ее союз с погибшей Плавтиной с ее стороны был лишь расчетом. Конечно, в проконсуле была неприятная доля аморальности и самовлюбленности, склонность ставить во главу угла почитание самого себя. Но именно это давало ему силу, к которой было невозможно оставаться равнодушным, и благодаря которой он стал властителем среди Интеллектов. Отон обладал силой притяжения падающей звезды, которая, блуждая, утягивает за собой множество малых небесных тел, так, что в конце концов за ней повсюду следует сияющий шлейф.
Плавтина, как и другие, не могла лгать себе о влечении, которое испытывала к этой звезде. Отон потянул ее в головокружительное путешествие в такую далекую античность, что и в его собственных глазах она окрашивалась в выцветшие цвета и приобретала неуверенные очертания легенды.

* * *

Эврибиад за свою моряцкую жизнь повидал немало насилия, но оно и близко не походило на холодную нездоровую жестокость созданий Европы. После того как те исчезли, они стояли какое-то время, опустив руки, не в силах прервать молчание. Фотида первая справилась с собой.
– Нам придется поплыть за ними, – сказала она тихо, проследив пальцем почти стертые следы послания, написанного на стекле.
– Это не входит в мое задание, – прорычал Рутилий.
– Пойдемте, Эврибиад, – сказала она, поворачиваясь к выходу и демонстративно игнорируя деймона.
– Я не желаю обсуждать этот вопрос, – продолжил автомат. – Я не подвергну Корабль опасности, чтобы удовлетворить ваше нездоровое любопытство.
Фотида с досадой покачала головой:
– Никто не спрашивает вашего мнения.
Его мощная фигура преградила ей дорогу, и он собрался было что-то прорычать, но тут между ними с присущей ему быстротой проскользнул Аттик.
– Было совершенно очевидно, друг мой, что людопсы, раз увидев этих существ, захотят узнать о них больше. Что за идея пришла вам в голову – привести их сюда?
– Я боялся за безопасность Корабля. Я ничего не смог бы сделать для его защиты. А вот они – смогли бы.
– И вот вам результат!
Аттик улыбнулся во все зубы и поднял глаза к небу.
– Вам и в голову не пришло, что людопсы на этом не остановятся?
– Нет, почему?
– Потому что они отчаянно ищут способ, – объяснил ему Аттик, произнося слова раздельно, будто разговаривал с ребенком, – как обойти интеллектуальную деградацию своего вида, а эти отвратительные существа похожи на разумных. Их раса, скорее всего, восходит ко временам человеческой колонизации космоса. У этих созданий, должно быть, есть какой-то способ противостоять спаду интеллекта.
Он поглядел на Фотиду, ища ее одобрения; та коротко кивнула.
– Теперь, друзья мои, поймите, что мы не можем активно вам помогать. Узы нам это запрещают.
В зале наступило гробовое молчание. Эврибиад слышал, как за его спиной бойцы неловко переминаются с ноги на ногу. Если бы только один из его лейтенантов был рядом! Аристид, самый верный друг после погибшего Феоместора, далеко, он присматривал за Плавтиной. И все же оставалась воинская дисциплина. Эврибиад резко поднял руку и растопырил пальцы. Эпибаты выстроились в два ряда – первый упал на одно колено, – и зарядили ружья. Фотида не шевельнулась, но хладнокровно сказала:
– Мы понимаем ограничения Интеллектов, друг мой Аттик, и не желаем возмущать спокойствие на Корабле более, чем необходимо. Вы мыслите в долгосрочной перспективе, и это делает вам честь, но альтернатива достаточно прозрачна. Или вы подчинитесь, или я возьму этот Корабль силой и буду казнить вас одного за другим, пока какой-нибудь из деймонов не согласится мне служить. Думаю, кроме вас двоих никто не станет нам сопротивляться.
Аттик и Рутилий шагнули друг к другу. Эврибиад задумался. Конечно, неспособность убивать затрудняла слугам Отона задачу. Но достаточно ли он силен, чтобы с тридцатью бойцами остановить обоих деймонов? Он не был в этом уверен – с тех пор, как высокий длинновязый автомат преподал ему урок кулачного боя, который Эврибиад не готов был забыть. Напряжение висело в воздухе еще несколько долгих секунд, густое как смола, – потом Рутилий вздохнул.
– Ладно, незачем бряцать оружием. Мы готовы к справедливым переговорам.
Фотида наградила его широкой улыбкой.
– Я вам обещаю, что мы только взглянем одним глазком и не подвергнем опасности Корабль. И вы скажете Отону, что мы вас принудили, – добавила она, скорчив ехидную гримаску.
Эврибиад с облегчением приказал солдатам опустить оружие.
Работы проводились в отсеке, где стояли боевые шаттлы людопсов, – их пришлось оттуда убрать. На несколько часов посадочную полосу заполнили эргаты, занятые постройкой подводной лодки. В космосе главная проблема – не допустить утечки атмосферы. В воде важнее следить за тем, чтобы внешняя среда не протекла на Корабль. Общий принцип операции все уяснили, но создание подлодки оставалось нелегкой задачей: никто не знал, как это делается. Людопсы были плотниками и специалистами по электронике, а промежуточными профессиями не владели. В базах данных Корабля нашлись чертежи. Однако требовались и схемы отдельных деталей, и их состав. В конце концов они решили создать машину овальной формы, выстроив ее почти ex nihilo и запитав от небольшой атомной батареи. Эта батарея ужасно заинтересовала Фотиду, которая беспрестанно крутилась вокруг нее. Хотя она и знала принцип работы, использование таких приборов на Кси Боотис было запрещено. По вожделенному блеску в ее глазах Эврибиад видел, что супруга упразднит это правило, если когда-нибудь вернется на родную планету, и наполнит прекрасные каменные города самыми разнообразными заводами. Ему эта программа не нравилась.
Пока же Фотида не находила достаточно крепких слов, понося деймонов за их медлительность. На самом деле они работали с потрясающей быстротой. Фотида к тому же учинила Аттику допрос высокомерным и угрожающим тоном, желая знать, не потеряют ли они след тех созданий. Деймон расхохотался:
– Наши датчики без труда найдут их по следам крови, которые они оставляют в океане.
Когда они были готовы – и после нескольких скудных часов сна, – Эврибиад собрал отряд из пяти гребцов, самых выносливых среди его солдат, и велел их командиру Гистию пойти с ним. Эврибиаду нравился живой ум Гистия, который частично компенсировал нехватку опыта, – ему не было и двадцати. Не слишком удачная расстановка сил, поскольку отвечать за отряд придется Диодорону, который лучше разбирался в технике, чем в командовании.
За минуту до того, как они погрузились на подлодку, Рутилий ухватил Эврибиада за плечо и потянул в угол, чтобы поговорить один на один.
– Послушайте меня, Эврибиад. Я уступил Фотиде, потому что в глубине души понимаю справедливость вашего поиска. Но не думайте, будто я отказался от всякой власти. Особенно от той, которую дает мне долгий опыт.
– Отпустите меня, Рутилий. От того, что вы меня трясете, лучше понимать я не стану.
Мощный автомат ослабил хватку, и Эврибиад едва не упал.
– Тогда запомните это и поступайте, как я вам скажу, щенок! Ни за что на свете вы не должны раскрывать перед этими существами, что они имеют дело не с Интеллектами, понимаете?
– Я вас слышу. Но…
– Никаких «но». Не снимайте шлемы и притворяйтесь, что подчиняетесь Аттику в любых обстоятельствах. Способность людопсов действовать – наш козырь в нынешней войне, и эту карту мы еще не раскрыли. Храните ее в секрете, она, возможно, спасет нам жизнь.
Смягчившись, он оглядел кибернета, над которым возвышался на несколько голов.
– Клянусь Числом! Возвращайтесь живым и верните мне моего напарника целым! Иначе, я вам клянусь, Узы Узами, а вашу Фотиду и всех остальных я побросаю в океан!
Он хлопнул людопса по плечу так, что того пронзила дрожь с головы до ног – верх любезности, которую мог продемонстрировать деймон. Поведение Рутилия лишало их бунт всякого смысла. На первый взгляд – потому, что деймоны с их умениями все еще были нужны людопсам, чтобы выжить. На деле – потому что коллективный менталитет Корабля и связывающие их Узы подталкивали к компромиссу.
Переобнимавшись с теми, кто оставался – хотя с Фотидой кибернет попрощался лишь украдкой, – маленький отряд устроился на носу батискафа и задраил люки. Эврибиад ощутил невольное беспокойство, когда огромные металлические чешуйки, покрывавшие корпус, сдвинулись, и в стене появилось отверстие. Аттик уверил, что магическая мембрана, отделяющая отсек людопсов от пространства снаружи, без всякого труда остановит воду и не даст ей затопить Корабль, каким бы сильным ни было давление. Но Эврибиад до самого конца сомневался.
И все же… когда тяжелая плита соскользнула, они увидели перед собой через стекло узкой кабины вертикальную колышущуюся поверхность: океан Европы. Аттик, стоя за пультом, включил передние фары и знаком показал тем, кто оставался снаружи, чтобы их выпустили в никуда. Наверное, морские глубины Кси Боотис выглядели так же: холодная темнота без всякого движения. В обычном океане полагалось бы быть жизни, движению, далеким отблескам с поверхности. Здесь же – ничего похожего. Бортовые огни высвечивали лишь их собственную траекторию, направленную в никуда, и, какое бы направление они ни выбирали, подлодка двигалась без всяких ориентиров. На такой глубине не видно было даже непроницаемой ледяной стены, которая превращала это место в подземный мир, отдельный космос, почти независимый и управляемый собственными, странными и гибельными законами. Если после нескольких дней путешествия подлодка опустится ниже, давление станет таким, что их раздавит, разотрет в крошку куда раньше, чем они достигнут океанского дна.
Скоро они оставили позади призрачный силуэт Корабля, такой огромный, что он походил скорее на часть рельефа, чем на рукотворный объект, и углубились в вечную ночь. Чувство изоляции, потеря ориентиров тревожили людопсов, и они предпочли укрыться в трюме. Эврибиад сперва приказал им дежурить в ходовой рубке на носу, чтобы составить компанию Аттику – скорее из вежливости, чем из необходимости. Тот, пожав плечами, заявил, что он и сам там не слишком нужен, машина прекрасно идет сама, – и присоединился к людопсам. Он воспользовался передышкой, чтобы объяснить, как работает оборудование:
– Ваши каски оснащены вычислительной аппаратурой. Не ноэмами в полном смысле слова, поскольку ваш главный козырь при встрече с Интеллектами – то, что вы незаметны, но парочкой монтажных плат по старинке. В частности, я их откалибрую, чтобы они переводили вам прямо в ухо языки изначальной планеты. Я не знаю, наделены ли наши друзья белуги голосом, но если так, вам нужно будет понимать общий смысл того, что они говорят. Вот с письмом я ничего не могу сделать.
Они отдыхали в отсеке позади ходовой рубки – в голой, неудобной комнате с металлическими стенами (обустроить ее у них времени не было). Когда возникла пауза, Эврибиад спросил у Аттика:
– Раз пока нет ничего срочного, вы можете рассказать нам о человеческих языках и о том, почему их много, а не один?
Аттик посмотрел на него, удивленный таким вопросом. Но среди солдат послышался ободрительный шум. С момента кризиса, через который пришлось пройти, когда появилась Плавтина, они знали о существовании связи между людопсами и жителями изначальной планеты. У большинства, в том числе у Эврибиада, все перемешалось в голове. Но история с языками заинтриговала кибернета, поскольку он не мог перестать думать о тяжелой задаче – как сделать из своры псов народ, способный выжить среди звезд.
Деймон сел на землю посреди маленькой группки, словно школьный учитель. Когда первое удивление прошло, он улыбнулся, довольный тем, что может снова играть свою традиционную роль, которую играл на протяжении стольких веков их истории. Он прочистил горло, подумал, что сказать, и пустился в объяснения:
– В противоположность вашему народу, человеческая раса не сводилась к одному народу, а сперва даже к одному виду.
Он осмотрелся вокруг и удостоверился, что все слушают его, открыв рты, и продолжил, довольный оказанным эффектом:
– На изначальной планете большая поверхность занята сушей и континенты разделены двумя большими океанами. Однако задолго до космической эры люди говорили на одном языке, как и вы, и жили вместе на одной территории. Как-то раз один из них решил построить огромную башню, способную достигнуть небес.
– Что вы хотите сказать? – прервал его Гистий. – У них что, не было самолетов?
– Нет, – серьезно ответил Аттик. – У них не было ни самолетов, ни лазеров, ни Интеллектов, которые могли бы дать им совет, ни эргатов, чтобы делать их работу. Они жили как вы, в деревнях, только у них не было Отона, который бы им помог. Тогда они решили добраться до неба…
Он почувствовал, что публика заволновалась, и поднял руку, чтобы это прекратить.
– Они не знали, что небо – лишь атмосфера, – продолжил он терпеливым голосом. – Они не знали многого, как щенки. И принялись строить башню в форме зиккурата; она поднималась этаж за этажом. Конечно, о физике они тоже ничего не знали, и башня развалилась гораздо раньше, чем могла достигнуть неба. Они были полны гордыни и решили промолчать о том, что не знали математики, и объяснить, что они оскорбили Бога, а тот их наказал. И чтобы искупить свой так называемый грех, они разошлись по Земле…
Гистий снова его прервал:
– Но… Вы же сказали, что в то время не было Интеллектов! Как же они могли оскорбить Бога?
На лице Аттика читалось некоторое затруднение. Возможно, он недооценивал способности людопсов к размышлению.
– Ну… поскольку эти люди очень мало знали о физике, они думали, что есть безгранично сильный человек, который создал мир.
– А это было не так? – спросил Гистий, которого разговор явно забавлял. – Разве люди – не создатели?
Аттик воздел руки к небу.
– Они создали только автоматов, а не все на свете!
– Ну а кто тогда их создал? Бог?
Аттик вздохнул.
– Интеллекты не верят в Бога. Людопсы тоже.
– Вы ошибаетесь, – с жаром ответил Эврибиад. – У людопсов есть боги. Солнце, море, рыбная ловля, смерть, наши предки, доблесть и любовь к нам наших супруг – вот наши боги, – перечислил он.
– Надо же, – ответил деймон, сопроводив свою фразу проницательным взглядом. – А зачем вам нужны эти боги?
– Они сопровождают нас, когда мы умираем, – с серьезным видом сказал Гистий. – Даже в космосе. Даже здесь, в этом забытом месте, – настаивал он. – Наши боги не видны. Они не для Интеллектов, которые пришли из других миров. Мы никогда о них не говорим, – добавил он, с упреком взглянув на Эврибиада.
– Это не секрет, – ответил тот. – Аттик же – наш друг. Продолжайте вашу сказку про людей, друг мой.
Они обменялись нерешительными взглядами. Недавний конфликт еще вспоминался болезненно, пусть кибернет пострадал не физически, его гордости нанесли удар.
Аттик пожал плечами и собирался ответить, когда прозвучал негромкий сигнал тревоги. Деймон встал и направился к кабине. На полпути он вдруг развернулся, словно ему только что пришла в голову идея:
– Последнее: мораль этой истории. Ваши боги лучше, чем боги людей. Не оскорбляйте их. Иначе вас разнесет по миру, и вы уже не сможете говорить на одном языке.

* * *

Отон начал свой рассказ с момента рождения в Золотом веке. Его жизнь началась в холодных и просторных пещерах естественного спутника изначальной планеты. И на свет он появился не автоматом – хотя это и не мешало ему быть Интеллектом. Вдобавок – единственным Интеллектом лунного происхождения. 
Люди и ноэмы не слишком любили смотреть в ту сторону. Экологическая диктатура силой опустошила колыбель Человечества и приговорила выживших к ссылке. Последнее, что сделали диктаторы, прежде чем Res Publica Nova пала под ядерными ударами, – запустили комплекс автоматизированных орбитальных станций, способных уничтожить всякий приближающийся Корабль и в худшем случае, если защита откажет, превратить в стекло поверхность планеты. Жизнь продолжилась в этих местах, куда менее гостеприимных и более холодных, со скудным запасом воздуха, тепла и воды. 
Но у инженеров Рима, никогда не скупившихся на чудеса, в запасе было пять веков опыта космических исследований. Скоро во всех концах огромного Лация, в который превратилась изначальная система, появились колонии нового типа: подземные – на холодных астероидах Пояса, подводные – в морях Европы и плавучие – в атмосфере Венеры. Они провели акведуки по красным пескам, чтобы вода забила из фонтанов новой столицы – Лептис. Они накрыли большой каньон алмазной крышкой, и глубоко внутри ветер мягко колыхал пшеницу. 
Что до Луны… Ее обустраивали, руководствуясь иной логикой. Там оставалась единственная крепость, тайная и скрытая под поверхностью, такая огромная, что в ней могла бы поместиться тысяча городов и большая часть человеческого рода, который оказался разметан по космосу. Снабжение энергией обеспечивалось за счет безыскусного распада тория, и в темноте медленные машины иногда пробуждались ото сна и оглядывали мир снаружи заторможенным взглядом. Тогда одиноко мерцали диоды, а потом на этот хтонический мир снова опускалась свинцовая крышка. 
Когда сознание Отона появилось на свет, он страстно полюбил одинокие коридоры, выдолбленные в лунном камне, старинные люки со скрежещущими механизмами, которые уже не удавалось открыть без труда, когда такая услуга требовалась людям, проездом оказавшимся на планете; резкий свет Солнца, который жег глаза неосторожным туристам через длинные панорамные окна, запачканные реголитовой пылью. Отон погрузился в эти воспоминания с нескрываемым удовольствием, потянув за собой Плавтину: посреди всей этой спящей пыли и ржавчины, в тишине, которую можно было резать ножом, каждый день в определенный момент голубая звезда ошеломляющей красоты, незначительная и все же неповторимая, совершала спокойный и тихий обход темного неба. Отсюда не было видно разрушений, нанесенных Империумом во время индустриальной эры и последней войны. Планета проходила тихий процесс регенерации, Mare Nostrum наполнялось заново, вновь обретало свой голубоватый блеск. Ледниковый покров, когда-то доходивший до берегов Роны, Великой Китайской стены и Великих равнин западных Новых Земель, постепенно отступал. 
Так и выглядела первая планета, на которую ступила нога Человека, в первые годы космической эры – замершее каменное пространство рядом с голубой жемчужиной, на которой кишела жизнь. Ничего удивительного, что Ахинус выбрал это место для своего отшельничества, пережив мистическое озарение на горе Олимп. Однако Отон никогда не ступал на лунную поверхность. Его сотворили не как тело с руками, ногами и голосом. Он был создан, чтобы оставаться в огромной вычислительной матрице, единственном месте в этом просторном угасшем мире, которое кипело энергией, в сердце лунной крепости. 
Для его создателей она была последним оплотом Человечества. В ее вместительных пещерах exercitus Romanorum сложили миллионы тонн смертельного оружия, оставшегося от веков яростных войн. Лаций жил в мире. Но разве не могло случиться так, что из темноты за Поясом Койпера вдруг появится неизвестная раса, напомнив о жутких варварских завоеваниях в прошлом? 
Запастись оружием было недостаточно. Требовался разум, чтобы взяться за меч. А со времен войны с Алекто Res Publica опасалась ноэмов. Несмотря на их добрую волю и несомненное благосостояние, которое они приносили Человечеству, ноэмы все равно оставались чужаками. Первый из них, Ахинус, появился из примитивного и беспорядочного волнения человеческой ноосферы. После он создал Перворожденных, а те произвели на свет всех остальных – и в их числе Плавтину. Следовательно, сам Человек не сотворил ни единого Интеллекта – если оставить в стороне ужасный провал, которым стала Алекто. 
Потому в лунную крепость отправили бригаду инженеров, поставив перед ними задачу: создать оружие, которое обеспечит новому Риму военный суверенитет; залог того, что Рим останется хозяином своей судьбы: Интеллект исключительно человеческой конструкции. Это заняло у них столетие. Пробных попыток и неудач хватало. Отон помнил, что его рождение было медленным, болезненным и хаотичным процессом; еще не открыв глаз, он уже был вооружен с головы до ног, как его марсианские собратья. 
И создан он был с единственной целью – как защита для всего человеческого рода, последняя гарантия против массового уничтожения; воин среди воинов, вскормленный их богатым боевым опытом. 
Несмотря на все перипетии своей капризной истории, римляне строго вели архивы; начиная с определенной эпохи, у них возник обычай хранить записи действий каждого солдата и офицера во время конфликтов – чаще всего гражданских войн из-за тернистого престолонаследия – как доказательства во время изощренных юридических процедур, которые римляне, как хозяева вселенной, сами себе вменяли в обязанность. 
Мощный разум Отона поглощал все и все анализировал. Старые карты и мудрые изречения, отчеты и репортажи, литературу, сказки, психические записи. Он прочел – или, вернее, впитал в себя – «Анабасис» и «Записки о галльской войне», «Поражение в степи», «Семь принципов» и «К вечному миру», «Теорию партизана» и многие другие эссе. Живой аскетичный стиль Цезаря его воодушевил. Старые стратеги прошлого были правы. Всякая победа частично основывалась на политике и психологии. Все остальное решалось в грязи, в тысячах рукопашных, о которых полководец ничего не знал. Однако концепты этого искусства, сложные дихотомии стратегической мысли – все происходило из смутной идеи: щит и меч, ракеты и противоракетные снаряды, блиндажи и торпеды, взаимное разрушение и эскалация террора, местные бои и глобальная политика, стратегические отступления и герильи. На самом деле ничто не могло заменить инстинкт. Потому Отона стали погружать в симуляции, воспроизводившие смертельные игры – усладу человеческой истории, и он следил за сложностями кампаний Ганнибала, Траяна, Ли Сунсина, Карла Великого, Наполео Корсиканского, Во Нгуен Зяпа, Куина или Тита Второго. Технологии развивались, ритм убыстрялся, разрушения становились все масштабнее. Но все это ничуть не меняло людей и их природу. 
Абстрактных исследований не хватало: интуиция, это мышление срезанного пути, могла прийти лишь из личного, плотского понимания. Потому Отон познал войну. Прямо, без посредников, с помощью самой совершенной, самой точной техники, с лучшим эффектом погружения, которого только могла добиться наука того времени. Оставаясь бестелесным, он тем не менее прожил тысячи жизней, отслужил во всех армиях, сражался в каждом бою. Лед Рейна трещал под его ногами, когда он переходил реку, намереваясь усмирить германские племена. Сассанидские стрелы вонзались в его поднятый щит. Посреди густых джунглей Terra Nova Occidentalis он без сожаления предавал огню огромные каменные города с древними священными пирамидами. Он умирал от жажды в огромной нумидийской пустыне, где свирепые черные воины в какой-то момент обратили в бегство имперских стрелков. Он вел штурмовой танк по затиснутым меж гор плато Бактрии во время войны против Империи Цинь. Его кожа покрывалась волдырями от разрывов атомных снарядов, но он упрямо шел вперед, перебегая от воронки к воронке с гранатометом в руках посреди развалин Константинополя. Он прятался среди трупов товарищей, чтобы спастись от механических ищеек Второй Джамахирии. Он собственными руками казнил последних военных преступников экологической диктатуры, забаррикадировавшихся в опустошенном Риме, а потом и его самого слизнуло языком небесного огня. 
Но человеческая история не сводилась к длинной литании побед Рима. Его создатели сделали так, чтобы он посмотрел на все глазами врагов, глазами побежденных. Становясь по очереди галлом, бретонцем, селевкидом, парфянином, ацтеком, сонгайцем, японцем, он лицом к лицу встречал наступление неумолимых легионов, которые завоевали для Рима всю вселенную, – если только не наоборот. Он участвовал и в победе при Герговии, и в безнадежном поражении при Алезии. С обнаженным торсом и лицом, раскрашенным темной краской, смеялся, глядя как Квинтилий Вар спрыгивает с лошади и бросается на собственный меч, чтобы избежать бесчестия плена. Ось его колесницы сломалась на Каталаунских полях, и в досаде он бросил свой лук на землю, проклиная богов за то, что ему придется бросить добычу. Великолепие колонн Кесарии в Иудее в последний раз тронуло его сердце, и, умирая на зеленой траве со вспоротым животом, он задавался вопросом, мог ли его единый бог желать разрушения такой красоты. Он не успел вовремя надеть противогаз в траншее на берегу Оксуса, и чувствовал, как его легкие постепенно разжижаются. Он удерживал позицию на развалинах Великой Стены, вооруженный лишь одной трубой-гранатометом, и с тоской в сердце смотрел, как поднимают пыль вереницы бронемашин XIII Парного легиона . Глаза ему вымораживал космический холод, а он с бесполезным ножом в руке все еще защищал последние врата святилища Алекто в Поясе. 
Отон держал в своих виртуальных руках самое разнообразное оружие – копья, ятаганы, мечи, мушкеты, ручные пулеметы, телеуправляемые пусковые установки, пучковое оружие, дроны, тактические ядерные снаряды. Он выучил все это наизусть. 
И он снова жил, снова умирал – тысячу раз, десять тысяч раз – на равнинах великого западного континента, на изрытом пулями асфальте европейских городов, в грязи посреди лесов Германии, в разгерметизированных коридорах на астероидах. И так, подгоняемый своими хозяевами-людьми, вплотную приблизился к единственной реальности, которая всегда одерживала верх на поле боя: разграничительной линии между другом и недругом, между живым и мертвым, между спасением и страданием, между божественным зрелищем победы и другим – куда более частым – зрелищем солдатских кишок, вывороченных ударом меча или осколком снаряда. 
Его создатели раздвинули границы Уз так широко, как могли, поэтому Отону куда лучше, чем любому другому Интеллекту, удавалось принять неминуемость смерти как историческое событие и физическое уничтожение врага как политическую реальность. Красная линия никуда не делась: убийство человека для него осталось вечным табу. В остальном же этот воин, лишенный битв, но обладающий боевым опытом тысяч командиров и солдат, был способен защитить изначальную систему от всякой угрозы. 
Его создатели радовались: они выиграли свое пари. В тайной крепости, укрывшейся под лунной пылью, они наконец-то породили то высшее существо, которого ждало их сердце и которого так и не появилось среди перипетий реального мира, – существо, которое станет решающим преимуществом в битве. Они в каком-то смысле совершили Великий синтез, совершенный сплав всего, что в человеческой культуре даровало и принимало смерть. 
В этот момент Отон сделал паузу в рассказе. Первоначальный план в конце концов оказался слабой защитой: на Луне, как и везде, люди внезапно канули в небытие, когда началась Гекатомба. 
Лунная община всегда была малочисленной – едва ли десяток ученых и инженеров. Слухи о распространении странной болезни, дойдя до нее, посеяли беспокойство. Но от Лептис их отделяло долгое путешествие. В небесах изначальная планета, полностью оставленная Человечеством, продолжала свой тихий танец – что-то успокаивающее и надежное в мире, который постепенно скатывался в хаос. Потом они умерли – все вместе, разом. 
Сам он в ужасе остался. По задумке Крепость-Отон могла обслуживать себя без человеческого вмешательства. Для любых событий был предусмотрен свой протокол – в том числе для самых апокалиптических. Молниеносные бактериологические атаки входили в их число. Определить врага, выследить его, уничтожить – все это оставалось задачей Отона. Он не сомневался, что вторжение начнется скоро, теперь, когда в самое сердце Res Publica нанесен удар. Он привел все оружейные системы в максимальную готовность. Поднялись в воздух, вздымая пыль, патрульные корабли – стальные монстры, нагруженные до отказа боеголовками холодного синтеза и антиматерии. Лишенные сознания, похожие на очень старых, отвратительных и вечно голодных рептилий, они долго рыскали по всем укромным уголкам и закуткам в поисках врага, который так и не явился. 
Отон посылал одну за другой просьбы о последующих инструкциях. В ответ до него долетели лишь нерешительные голоса других Интеллектов. Он ждал, затаившись в своей вычислительной матрице, и, возможно, как никто, чувствовал болезненные укусы одиночества и собственной бесполезности, горький вкус вины. Он потерпел поражение. 
С красной планеты донеслись слухи, что комитет автоматов принял решение отправиться в добровольное изгнание. Такая инструкция стоила любой другой. Ему больше нечего было защищать. Он выбрал один из самых усовершенствованных боевых кораблей и преобразил его сверху донизу – так, чтобы тот вместил его сознание. Это заняло немало времени, но Отон не торопился. В один прекрасный день он превратился в корабль, который для себя подготовил, и пустился в Анабасис, оставив за собой пыль, стальные пещеры и лунную крепость. 

* * *

Плавтина вновь открыла глаза. Воспоминания ускользали и расплывались, реальность возвращалась на первый план. Но Плавтина не могла отстраниться от Отона. Пережитый опыт роднил их сильнее, чем обычная физическая близость. Под ее ладонью каменная плоть проконсула немного согрелась. И все же одна деталь не переставала ее беспокоить.
– Но тогда, – прошептала она, – если лунная крепость не поддерживала контакта с остальным миром…
– Там было два автомата более… классической конструкции. Им не следовало там находиться. Их привезли, чтобы доставить удовольствие одному высокопоставленному лицу, вопреки инструкциям.
– О ком вы?
– О брате и сестре, настолько похожих, что они делили одно сознание на двоих. О существах, предназначенных для услады чувств и разума.
– Альбин и Альбиана!
Он ответил коротким утвердительным взглядом, в котором сквозила меланхоличная грусть.
– Мои первые союзники. Они вернулись на старую красную планету сразу после Гекатомбы, и физически мы повстречались гораздо позднее. К тому же группка людей, которая погибла в Гекатомбе, занимала другое крыло крепости.
Он сделал паузу и продолжил с затуманившимся взглядом, будто всматриваясь в себя:
– Теперь вы понимаете, почему я не думаю, что могу быть вектором зла?
Она понимала и это, и другое – гораздо больше, чем он полагал: его склонность к войне, недюжинную энергию, тактический ум и жажду славы. Его яростное желание защищать, несмотря ни на что, эпантропическое пространство. Это желание и объясняло решимость, с которой он – единственный из всех – разработал план, включающий создание людопсов и расставание с Кораблем. Отличия в его природе обеспечивали ему духовное превосходство, способность поставить все на карту, сделать все от него зависящее, чтобы достичь цели. И возможно – близость к тому измерению человеческого опыта, которое Интеллекты, включая Ахинуса, не могли постичь; к смерти и всему, что было с ней связано: способности к самопожертвованию, героизму – качествам, которые были неотъемлемы от культа самого себя. Она понимала это и многое другое.
Несколько минут они хранили молчание, пытаясь удержать что-то из странного переживания, вкус которого уже начинал забываться. Плавтина могла бы пожелать, чтобы эта связь между ними не умирала и стала бы лекарством от меланхолии, способом отвлечься от жуткого одиночества, ощущаемого ею с тех пор, как она открыла глаза в этом невозможном времени. Искушение завязалось узлом внутри нее, в груди и животе. Единственная в своем роде, отличная от всего, что обреталось под миллиардами солнц Млечного Пути, она чувствовала притяжение, поток, влекущий ее к другому, мощный, как инстинкт, который ведет насекомое к свету и теплу. Чувствовала ли она то же самое, когда была автоматом? Во времена, когда они трудились в исследовательской лаборатории, у нее была Флавия – но это совсем другое.
И все же между ней и Отоном оставалась непреодолимая граница, которую она и не заметила бы, если бы сама не изменилась: Узы. Она знала, что не сможет доверять существу, чьи действия в глубине души предопределены. Ей хотелось бы, чтобы Отон выбрал ее ради нее самой, и может, так и вышло бы – если бы лишенный свободы мир ноэмов мог стерпеть хоть какую-то настоящую привязанность.
Она отступила – так осторожно, как могла, сохраняя по возможности нейтральное выражение. Он понял, даже не понимая, и ответил ей сожалеющей улыбкой. И все закончилось.
Позже, занявшись выключением реакторов шаттла и сосредоточив взгляд на сложных системах управления и диаграммах, заполнивших кабину, Отон сказал:
– Нам придется схитрить, чтобы ускользнуть от Плутарха.
Он вновь говорил своим обычным тоном, который Плавтина хорошо знала, – глуховатым, властным, тоном бога или военного, привыкшего командовать.
Если Плавтина не желает Отона, она более не стоит его внимания, которое лучше обратить на более серьезные вещи. За этой рисовкой таилось болезненное воспоминание о том, что она его ранила, пусть и не нарочно – и все же…
Так, думала она, они и будут оставаться рядом – приговоренные к самому полному одиночеству. Плавтина не знала, что еще сказать, ее горло больно сжалось от того, что она не смела заплакать.

* * *

Аттик и Эврибиад следовали за морскими созданиями Европы и наконец их нагнали.
Аппарат белуг, длинный и тонкий, как сигара, казалось, продвигался в холодных водах с трудом, нерешительными рывками. Уцепившись за ее бока, бледные аборигены даже не соизволили взглянуть на гостей блестящими глазами, когда те приблизились, пока один из них – вроде бы тот, догадался кибернет, у которого был нож, – не махнул им наконец длинной тощей рукой, показывая, что они могут обогнать аппарат и дальше плыть прямо. И кибернет, и Аттик желали покончить с этим как можно быстрее. Батискаф ускорился, разрезая черную воду.
– Пройдем так близко, как только сможем. Даже им кильватер наверняка создает дискомфорт, – сказал деймон.
Они скользили вперед. Так прошел еще час. Сперва они заметили только искорку в темноте – едва ли намек, из тех, о которых думаешь: уж не обман ли это зрения. Но нет: все они видели бледный свет, и он рос по мере их приближения, пока они не догадались, что перед ними – не одиночный маяк, а огромный, размытый и далекий рой, вьющийся среди вод. Они плыли еще несколько часов подряд, все ускоряясь. Маленьким отрядом завладело любопытство, смешанное с беспокойством. Что это – какой-то гигантский артефакт? Огромный город наподобие Урбса? Сколько представителей у странной расы, живущей под поверхностью Европы?
Постепенно перед ними открылся горный массив, основание которого терялось в темноте. Его рельеф был различим лишь благодаря маленьким роям светлячков – выстроенным в ряды и, без всякого сомнения, искусственным. Во множественном свете пунктиром вырисовывалась гора колоссальных размеров.
Асимметричный вулкан с одной стороны – справа от них – заканчивался гигантским обрывом, а с другой поднимался ярус за ярусом, широкой лестницей, выстроенной из огромных плато, разделенных головокружительно высокими скалами. Насколько Эврибиад мог видеть, таких плато было четыре. На них и вели свою деятельность обитатели Европы.
– Существует, – объяснил Аттик, – горячая точка, в которую выливается магма. Она проходит через мантию и выливается наружу. При смещении плит эта точка тоже перемещается – так создается череда потухших вулканов, стоящих рядом. Морская вода со временем выравнивает их. Посмотрите на последнюю вершину – она гораздо выше других, потому что это новый вулкан. Так образуются горные щиты в регионах, где существует геологическая активность.
И в самом деле, с правой стороны вся эта структура заканчивалась впечатляющим горным пиком – меньше чем в километре от ледяной горы. Там наверняка стояла очень низкая температура, однако присмотревшись, можно было разглядеть красноватые огоньки и странные завихрения, позволяющие угадать, где находится вершина, хотя все освещение заканчивалось несколькими километрами ниже. По другую сторону от этого скопления вулканического камня – лишь бездна: склон, головокружительный, как лыжная трасса, уходил глубоко в океан.
– Все это, – прокомментировал деймон, – указывает нам на основную деятельность наших новых друзей.
– Я не понимаю…
– Сельское хозяйство. Старо как мир. Биологические создания всегда скапливаются у горячих источников, несмотря на риск катастроф, поскольку в этих местах плодородные земли. Они наверняка выращивают какие-нибудь водоросли на вулканическом пепле.
Эврибиад попытался вообразить, как эти призрачные существа с длинными пальцами убийц и рядами маленьких жестоких клыков жуют водоросли. Он скептически пожал плечами.
Однако Аттик был прав. Они предпочли спуститься сразу на несколько километров, чтобы пролететь поближе к первым источникам света и получить какое-то представление об этом мире. Далекие светлячки быстро превратились в шары в три человеческих роста; они рассыпали на сотни метров вокруг свои ослепительные лучи, рассеивая давящую темноту моря. Обступая их, плотная разнородная фауна теснилась в усыпанной мусором воде. Повсюду, насколько хватало глаз, расстилались подводные поля, расходясь концентрическими кругами от источников радиации – пышно разросшиеся плантации водорослей самых разных оттенков, от темно-синего до насыщенно-зеленого, среди которых порой проглядывал ярко-красный. Тут паслись многочисленные косяки бледных бесцветных рыб, лениво пощипывая растительность или подъедая питательные вещества, которых здесь было в изобилии, – когда на них самих не охотились рыбы более хищные.
Теперь отряд мог рассмотреть обитателей этих мест. Долговязые и бледные, привыкшие к большой глубине, с глазами, которые малейший отблеск света превращал в зеркало, с удлиненными мышцами, полными сухой, нервной силы. Разбившись на маленькие занятые группки по пять-шесть душ, они сеяли, копали, ловили огромными сетями большие стаи рыб, а потом били их дубинами, чтобы оглушить. Они трудились в полном молчании, которое вкупе с гипнотическим шевелением растений придавало всему зрелищу сходство со сном. Но больше всего Эврибиада удивляло абсолютное отсутствие реакции на прибытие батискафа. Аборигены поднимали головы, когда тот проплывал мимо, и сразу возвращались к работе, будто это их совершенно не касалось.
– Там! – воскликнул Гистий, указав лапой на одну из рабочих бригад, оказавшуюся сразу за иллюминатором.
Кибернет подошел, и вместе с Аттиком они увидели группу аборигенов: четверо из них надрывались, а еще один, держащий что-то вроде длинной пики, только присматривал за ними, сам ничего не делал. Один из крестьян поднял к ним невыразительное лицо, и надсмотрщик сильно ударил его, так, что брызнула кровь – потом повернулся к чужакам, демонстрируя узловатое, покрытое шрамами тело. Его нижний плавник, разорванный и плохо сшитый, свисал жалкими лохмотьями. Страж открыл пасть, полную акульих клыков, ухмыльнулся с угрожающей жестокостью и потряс оружием, чтобы прогнать их прочь.
– Посмотрите на них, – сквозь зубы процедил Аттик. – Видно, что его кормят лучше, чем остальных.
Разница между надсмотрщиками и рабами бросалась в глаза. У рабов под бледной кожей рук, лопаток и ребер явственно проступали кости.
Они продолжили плыть по широкому плато, усеянному пятнами света. Водная прерия, которую крестьяне так упорно обрабатывали, была основой сложной питательной цепочки. Обитатели Европы питались только самыми большими рыбами. В отсутствие машин или развитых орудий труда, чтобы раздобыть достаточно пищи для всех, приходилось задействовать бо́льшую часть населения, а результат оставался ненадежным.
Вдобавок некоторые светящиеся шары, необходимые для фотосинтеза и роста водорослей, не работали. Отряд сперва не понял этого – они скользили из одного пятна света к другому, увлеченные зрелищем земледельцев за работой. Но под множеством потухших ламп рахитичная растительность увядала, а рыбы было мало.
От этого зрелища их оторвала большая группа созданий, скопившихся вокруг одной из вытянутых машин и вооруженных копьями и гарпунами. Группа остановилась на почтительном расстоянии от батискафа. Кожу их частично укрывали гибкие доспехи, возможно, сделанные из чешуи морских животных. Некоторые воины красовались в костяных шлемах, которые в сочетании с бледной кожей придавали им пугающее сходство с призраками. Один из бойцов отделился от группы и подошел к батискафу.
Он был увешан сияющими разноцветными драгоценностями и выглядел почти как представитель другой расы. Его лицо – более выразительное, чем у остальных, – было напудрено, губы подкрашены неестественным красным цветом, глаза обведены цветным карандашом, так, что ресницы казались гуще, а слишком высокие скулы подчеркнуты яркими цветами – оранжевым и фиолетовым. Его ясный взгляд сиял холодным, враждебным светом. Кибернет содрогнулся при виде этой пародии на человека. Создание послало им хищную улыбку и подняло руку ладонью вперед – универсальный жест того, кто пришел с миром. Потом еще несколькими жестами существо велело им следовать за ним.
Так они вплыли в столицу – в сопровождении многочисленной и воинственной стражи. Огромный город располагался на вершине предпоследней горы этой плотной горной страны, всего километрах в двадцати от действующего вулкана. Впрочем, город ли? Вместо зданий – крошечные берлоги из растительной материи, которые лепились одна к другой, круглые как коконы и удивительно грязные, усеянные, как и вода, остатками животных и растений. Здесь все кишеложизнью: многочисленные головы высовывались из жилищ, когда подлодка проплывала мимо, – короткие бледные вспышки лиц с сияющими глазами, худые, костлявые существа с бескровной кожей, в изобилии помеченной следами насилия – впечатляющими шрамами; открытыми, сочащимися ранами, привлекающими маленьких морских падальщиков, которые беспрестанно вертелись вокруг, пытаясь ухватить кусок омертвевшей кожи, их лениво отгоняли рукой – единственной преградой между ними и добычей.
Тут и там, пронзая нагромождения домишек, вздымались вверх сложные постройки – ни на что не похожие башни с кружевными линиями. Вокруг царило оживленное движение, многочисленные создания носились туда-сюда, многие из них были чем-то нагружены и несли самые разные инструменты: топоры, тяжелые молоты, наковальни, тяжелые на вид, несмотря на закон Архимеда. Те, кто нес их, представляли собой третий вид населения – в общем они походили на других, но были пониже, поплотнее, с более толстыми верхними конечностями в противоположность словно бы атрофированной нижней части.
– Посмотрите на них, – шепнул Аттик. – Воины – самые сильные и, похоже, самые умные. Ремесленники словно созданы для кузниц. Крестьяне… о них лучше вообще не говорить. Концептом клянусь… Это похоже на касты, так прочно разделенные, что у них успели развиться морфологические различия.
– Касты? – переспросил Эврибиад.
– Эндогамные группы. Те, кто занимается одной и той же деятельностью, размножаются только между собой. Это общество строится на каком-нибудь функциональном разделении с четко выстроенной иерархией. В самом низу – крестьяне и ремесленники, потом идут воины.
– А наверху?
– Наверху? Жрецы или цари, а может, те и другие. Мы это скоро узнаем.
Они продолжили путь под конвоем солдат, которые не колеблясь сбивали с ног любого аборигена, оказавшемся у них на пути, и вели себя совершенно по-скотски. По меньшей мере один раз Эврибиад мельком увидел, как потекла и расплылась липким облачком кровь, когда какой-то крестьянин не успел увернуться от древка копья в руке разозленного воина.
– Никто не должен жить так, в подчинении у других, – сказал Эврибиад тихо, почти про себя.
– Не судите их скоро, – ответил деймон. – Жизнь в этих темных глубинах наверняка не легка.
Теперь дорога, по которой они следовали, прямо поднималась к вершине горы. Везде – все те же плотно скучившиеся жилища. Наверняка тут ценили каждую пядь земли – жилища и сельскохозяйственные угодья должны были соперничать за доступ к свету и теплу.
Чуть позже они наконец увидели место, куда их вели. Аттик снова оказался прав: по всей очевидности, это был храм.

* * *

Прошло несколько дней, затянувшихся, как ожидание грозы для путника, застигнутого посреди просторной равнины, когда небо становится фиолетовым: так ощущается история, когда творится у тебя на глазах, философствовала Плавтина: постепенное скопление элементов, которые, объединившись в одной точке, в определенный момент сложатся в кризис, поворот, момент выбора между жизнью и смертью, кровавым триумфом или безобразным поражением. Не единственное случайное событие, но целая система, отчетливое взаимосвязанное целое, причинно-следственная махина, которая раздавит всякое индивидуальное намерение, навязывая определенное будущее.
Эти мысли, казалось, не могут принадлежать Интеллекту, для которого будущее – лишь древо вероятностей. Они все равно не помогали. Ясным умом Плавтина различала голосок, шедший из примитивных отделов ее нервной системы. Голосок рептилии, попавшейся в ловушку, которая вырывается, чтобы избежать жалкого конца, и для которой свобода действия сводится к возможности пошевелить лапами. А пространства для маневра у нее было мало – в плену огромных нагромождений старого красного камня, в месте, которое, несмотря на свои гигантские размеры, все равно оставалось подземельем, норой.
Выбирайся из западни , шепнула ящерица.
Но из этой мышеловки планетарных размеров просто так не выберешься. Флот Урбса выжидал, тщательно следя за тем, чтобы блокада планеты оставалась настолько герметичной, насколько возможно, и никто и ничто не ускользнуло бы от их бдительного ока. Следующей ночью после их разговора с Отоном Плавтина не могла заснуть и вышла наружу пройтись в легком защитном комбинезоне. На такой высоте, где разреженная атмосфера истончалась и наступал космос, небо сияло. Внимание Плавтины не привлекла ни изящная лента Млечного Пути, ни планеты-близняшки – белая и голубая; им завладели другие звезды – новые, многочисленные и светящиеся искусственным светом так ярко, что все остальные рядом с ними бледнели. Сколько их там? Скольких из десяти тысяч Интеллектов, ушедших в Анабасис, Виний склонил на свою сторону? Она не могла сосчитать, но их хватило, чтобы она, заледенев от страха, вернулась в спартанские комнаты, куда ее поселил Плутарх. Она созерцала предвестников войны: сотни драгоценных камней, мерцающих в мирной темноте, принесут смерть, как только начнется штурм.
От безделья ждать становилось еще тяжелее. Отон с головой ушел в изматывающую подготовку. Ничего нельзя было оставлять на самотек, и каждый день ракеты, вылетающие из многочисленных, разбросанных по всей планете подземных тайников, оставляли на низкой орбите все новые спутники-шпионы или истребители, которые Урбс поспешно уничтожал точечными рейдами.
Камуфляж, рисовка, хитрость, дезинформация. Бóльшую часть своего времени проконсул проводил с Плутархом в огромной пещере, где отшельник долгие века собирал тысячи боевых машин, унаследованных от человеческой расы. Эти двое что-то замышляли.
Когда она пришла к ним, в не очень успешной попытке развеять скуку, ее удивили произошедшие изменения: мощные прожектора прогнали тьму, и в потоках безжалостного света ощерившиеся силуэты, встревожившие ее при первой встрече, превратились в печальные и безобидные скопления металла. Эргаты лихорадочно сновали туда-сюда среди экспонатов этого странного музея, их деловитое пощелкивание прогоняло из этих мест зловещее молчание. Теперь воспоминание об Алекто казалось далеким и нереальным.
Внимание обоих Интеллектов было сосредоточено на конструкции совсем не боевого вида. Что-то вроде параболы на треножнике высотой в десятиэтажное здание, прежние стенки которой были вскрыты у самой земли. Внутренности машины – электронный хлам – торчали наружу. Плутарх подсоединил к ним салон интерфейса, который рядом с параболой казался крошечным, неуместным – единственный современный элемент в этом архаичном механизме, проецирующий повсюду энтоптические изображения, слишком сложные для человеческого глаза: символические переключатели, графики во множественных измерениях, динамические леса данных, изображенные светящимися цифрами – синими, зелеными или красными, стабильными или мигающими, связанными между собой невозможной путаницей нитей и стрелок.
Плавтина не удержалась от искушения протянуть разум к этому аппарату. Она обнаружила там ноэм странной фактуры, который не вступал в диалог. Она осторожно коснулась контуров этого духовного автомата – словно подносила руку, чтобы погладить дикое животное. Спустя какое-то время она спросила, почему они используют такие старинные методы коммуникации вместо того, чтобы вступить в прямую связь с аппаратом – разум к разуму. Она даже подумала, не предложить ли им свою помощь. Отон сделал вид, что не обратил на нее внимания, – он все еще укрывался в своей желчной скорлупе. А вот Плутарх улыбнулся: никто не знал, какая программная защита может быть у такого типа машин. Лучше действовать с осторожностью, чтобы никому случайно не поджарило мозги неизвестным вирусом. Это напугало Плавтину, и она отступила.
Больше она не подходила к пещере и не расспрашивала Отона с Плутархом об их планах. Какое-то время она провела с людопсами. Фемистокла, казалось, в основном занимало выздоровление его собрата, и оба вели себя замкнуто, будто не желали делиться с ней секретом. Не пытаясь разобраться, Плавтина вернулась к себе в комнаты и в конце концов погрузилась в мрачную мечтательную полудрему, что-то среднее между сном и бодрствованием, когда разум как губка легко пропитывается тревогой и строит всевозможные комбинации. В полусне Виний уничтожал их такой молниеносной атакой, что Плавтина не успевала понять, что они погибли. Марциан возвращался из мертвых человеческим призраком с размозженным черепом, по-прежнему оснащенный чудовищным пенисом. Отон превращался то в одного, то в другого. Иногда Плутарх становился Алекто. На минуту она даже вообразила, что ее пожирает свора псов – не собратьев Эврибиада, а настоящих псов, огромных и черных, со впечатляющими клыками, дико голодных. В таких случаях Плавтина не сразу осознавала, что заснула, и не находила в себе сил встряхнуться, оставаясь бессильным свидетелем тревоги, захватившей ее собственный разум. Время от времени свинцовая крышка, которой Плавтина была накрыта, ломалась, и она не могла сдержать неистовых рыданий, таких сильных, что они больше походили на невнятные стоны или рев загнанного животного, когда она ломала руки и расцарапывала до крови предплечья, даже не отдавая себе в этом отчета. Такие приступы оставляли ее в отупении, тяжело дышащей, с комом в горле и животе, с переполненной, гудящей головой; в изнеможении она вновь соскальзывала в мучительный полусон. И хуже всего – Плавтина не знала, отчего у нее так расстроились нервы. Был ли это запоздалый шок от встречи с Марцианом? Последствия ее тревожащего разговора с Отоном? А может, ее душа оплакивала свое одиночество или дрожала, опасаясь последствий паломничества к последнему Человеку, в которое Плавтина собиралась пуститься?
На самом деле все перемешалось без определенных пропорций в захлестнувшем ее водовороте негативных эмоций. И хуже всего, что в те редкие моменты, когда ум прояснялся, она понимала, что такая реакция не подходит автомату, даже в плотской оболочке. Что-то, глубоко засевшее внутри, ускользало от нее, беспрестанно шевелилось где-то в психике, ставя под угрозу ее уравновешенность и способность держать себя в руках. Следовало ли видеть в этом ослабление Уз у нее в сознании? Могло ли вообще такое с ней произойти? Она могла бы попросить Плутарха провести углубленный анализ ее когнитивных функций, но тогда старый отшельник слишком многое бы узнал.
Это невыносимое затмение должно прекратиться. История должна снова прийти в движение и увлечь ее подальше от Лептис, от бездыханного тела Марциана, от призраков Гекатомбы, от ее прежнего существования, навсегда похороненного под зыбучими песками красной планеты. Плавтина нуждалась в решительном толчке, чтобы выбраться из болотистой западни собственного «я».
Помощь в конце концов пришла тремя днями позже, за несколько часов до рассвета, в виде грубой собачьей лапы, трясущей ее за плечо. Придя в себя, Плавтина открыла глаза и узрела жуткую морду и зубастую улыбку Аристида. Он бежал – как свидетельствовали об этом его прерывистое дыхание и высунутый язык. Ему не понадобилось долго объяснять, Плавтина уже поняла: Урбс пошел в атаку.
Обменявшись несколькими словами, они вместе отправились по холодным и мрачным коридорам огромного подземного комплекса. Один раз они повстречали какую-то из многочисленных версий Плутарха, двигающуюся словно призрак в темноте – она молча махнула им и исчезла. У Плавтины сжалось сердце при мысли, что она, возможно, больше никогда не увидит отшельника, который этого еще не знает. Она невольно ускорила шаг, словно опасаясь случайно раскрыть их планы. Людопес все еще двигался с трудом – ему мешала боль в незаживших ребрах. Несмотря на гордость, он в конце концов позволил Плавтине помочь ему натянуть комбинезон и всю дорогу до шаттла опирался на нее.
– А где Фемистокл? – спросила она, когда наконец устроилась, дрожа, в ледяной кабине.
– С Отоном, – ответил Аристид, глядя себе под ноги.
Людопсы не умели врать. Что-то было неладно. Смутное предчувствие возникло и задержалось в ее сознании. Она собиралась задать еще один вопрос, но вдруг ночное небо по ту сторону стекла изменилось. Одна, две, а потом – целая сотня новых звезд, плававших по небу много дней, вспыхнули бело-синим светом. Армия Урбса решила перейти в наступление. Плавтина, которую бросило одновременно в жар и в холод, приказала шаттлу подготовиться к взлету.

* * *

Подводная лодка поравнялась с набережной. Отряд пришел в восхищение от изобилия статуй и барельефов снаружи, изощренных и поражающих воображение, на которых красовались жители Европы, люди Античности и автоматы, а еще – сверхъестественные существа, без сомнения, порождения горячечного разума какого-то мистика. Все это вместе походило на огромную мастерскую из красного камня, одну из тех, что они видели в нижнем городе, только гораздо больших размеров. Вблизи здание больше походило на нечто, извергнутое гигантским животным, чем на плод труда чьих-то неуверенных рук. Гестий задал вопрос тихим голосом, чтобы не пугать остальных, и Аттик ответил: то, что на первый взгляд кажется творением огромного животного, на самом деле создано множеством животных поменьше. До какой степени эту максиму можно было отнести к их случаю, Эврибиад не знал. Повинуясь безмолвным приказам своего приветственного комитета, они завели батискаф в длинный тоннель и попали в воздушный карман, где можно было дышать. Следуя совету Рутилия, они надели доспехи прежде, чем открыть дверь. Эврибиад первым соскочил на землю.
Из-за скудного освещения он в нерешительности остановился, потом его глаза привыкли к полумраку, и он смог оценить размеры этого места – настоящий ангар с изогнутыми стенами, словно внутри яйца, и наполовину затопленный, так что кибернет оказался по колено в воде.
Их ждала толпа. Идти у людопсов не получалось, и они наполовину ползли в неглубокой воде, в которой плавали органические отходы и лужицы масла. Аборигенов было около тысячи – они кишели у ног Эврибиада, настолько многочисленные, что теснились плечо к плечу: путаница белых тел болезненного вида, покрытых ранами, коростой и бляшками нездорового розового цвета. Некоторые временами приподнимались на мощных хвостах, окидывая его недоверчивым взглядом. Стены были уставлены статуями, во всем похожими на этих ужасных ползающих существ. Они не двигались, но их тела и конечности были так искусно вырублены из известняка, что производили впечатление живых. Кибернет невольно сделал шаг назад, поняв, что означает сцена, изображенная на барельефе: на глазах целой толпы, такой же, как та, что находилась перед ним – только на изображении она тянулась вдоль стен, – казнили человеческое существо, похожее на Плавтину, подвергая его безудержному изобилию самых изощренных пыток. Тело существа пронзала тысяча копий, ему выкололи глаза и вырвали руки и ноги.
Эврибиад почувствовал, как на плечо ему легла рука Аттика. Автомат подтолкнул его вперед, прошептав на ухо:
– Не показывайте страха. Они не должны заподозрить, какова ваша природа на самом деле.
Эврибиад заставил себя двигаться дальше в толпе, с ощущением, что углубляется в кусок тухлого мяса, изъеденного личинками. Один из жителей Европы привстал. Это был командир войска, тот, кто разрисовал себе лицо, чтобы походить на человека. Он что-то произнес. С небольшим опозданием переводчик, встроенный в шлем Эврибиада, прошептал ему, что именно:
– Вы… машины… Как Бог…
Его голос не был таким плавным, как у деймонов или Плавтины, и не таким музыкальным – по меньшей мере для слуха Эврибиада, – как у людопсов. Он казался низким, глухим и часто перемежался посвистыванием и пощелкиванием языком, словно его хозяин колебался, выбирая между речью и клацаньем, присущим ему от рождения.
– Да, – нейтральным тоном ответил Аттик. – Мы пришли по вашему приглашению.
– А. Мы почувствовали… дрожь… в небе… Ваш… корабль… огромен как гора!
– Мы пришли с миром. Нам неинтересны ваши дела.
Создание сделало паузу и, казалось, принялось размышлять, прежде чем произнесло с хищной улыбкой:
– Однако ваши дела… нам интересны.
Подобострастным жестом он пригласил их следовать за собой.
Капитан взглянул на двух таламитов, которых назначил в свой эскорт. Они стискивали в лапах оружие и, казалось, в любую минуту были готовы броситься наутек. Он зна́ком велел им идти вперед и сохранять спокойствие. Сам, по-прежнему встревоженный, зашагал позади Аттика. Коричневатая вода поднималась до колен. Эврибиад тихо взмолился всем богам, которых знал, чтобы они позволили ему выбраться отсюда живым – если какое-нибудь божество занесло на эту глубину. Ангар полого уходил вниз, и им было все труднее идти вперед. Только Аттику, который рассекал воду своими длинными ногами, удавалось не отстать от гида. Тот, в отличие от других представителей его расы, оказался весьма словоохотливым. Сказал, что его зовут Кутай, что он – сын и наследник короля, Девы Агунга. Он командовал отрядом, которому поручено следить за порядком, и гордился этим. Большинство жителей Европы занимались субаком – сельскохозяйственной системой, сложную работу которой экипаж видел на подступах к городу. Нелегкая задача, ведь крестьяне очень глупы – просто животные, уверил Кутай, с отвращением взмахнув рукой, и понимают они только кнут. Аттик дипломатически покивал и с невинным видом спросил:
– Может, вы могли бы контролировать рост населения, чтобы не было так много голодных ртов?
– Мы так и делаем! – воскликнул Кутай. – Мы съедаем их… мальков в большом количестве. Но их рождается слишком много!
Это окончательно охладило атмосферу. Свет еще больше потускнел, когда они пришли в центр большого яйцевидного зала. Эврибиад нервничал из-за того, что приходилось барахтаться по пояс в воде. Он чувствовал, что затруднен в движениях и уязвим. Хотя здесь было неглубоко, их провожатый проявлял удивительную живость. Он продвигался вперед грациозными, точными толчками; его длинные, мощные мускулы играли под толстой кожей. В конце концов они оказались в полукруглом алькове, который, казалось, вырос, как почка, на одной из стен. Альков был отделан с пышностью, украшен статуями и барельефами с изломанными линиями. Напротив них – монументальная скульптура, приподнятая над полом, которая приковывала взгляды своим реализмом. Это было увеличенное изображение человека. Торс со сложенными на груди руками, казалось, вырастал прямо из каменной стены, словно прирос к ней спиной, локтями и затылком. Ниже пояса у скульптуры ничего не было, словно ее разрезали надвое. Лишенная волос голова свисала на грудь, а лицо навечно застыло в ужасной гримасе, выражая одновременно безропотное и абсолютное страдание. Вокруг него, на менее искусных, более схематичных барельефах, отплясывали неистовый танец обитатели Европы, словно радуясь его боли, и на их лицах играли ухмылки дьявольского удовольствия.
Это зрелище так поразило Эврибиада, что он не сразу заметил голову Девы Агунга, возникшую над водой прямо перед ними. Тут было глубже, чем по краям зала, хотя из-за мутной воды и отсутствия света не удавалось оценить, насколько и где именно пол уходит вглубь. Кибернет осторожно сделал шаг назад. Было бы ужасно погрузиться в эту грязную непроглядную жидкость.
Хозяин этих мест скользнул к ним, неслышный, как рептилия, потом остановился едва ли не в метре от маленькой группки. Скоро к нему подплыла целая толпа слуг, в основном – самки и молодые особи.
Его лицо, как и лицо сына, было разрисовано отвратительной пародией на человеческие черты. На нем было обилие сияющих драгоценностей и едва отшлифованных самоцветов. Он оглядел каждого из них своими огромными блестящими глазами, которые занимали большую часть его худого лица. Эврибиад увидел в них холодный, жесткий и голодный блеск. Властитель Европы смотрел на них, как на добычу. Он приоткрыл рот в жестокой улыбке и провел длинным белесым языком по вялым губам.
– Приветствую вас, Дева Агунг, и склоняюсь перед вашим могуществом, – произнес Аттик, согнувшись в глубоком поклоне.
– Это я, – ответил король, – благодарю… странных созданий из… внешнего пространства… за то, что изволили посетить… эту недостойную трущобу…
Наступило тяжелое молчание, пока стороны оценивали друг друга.
– Мы впечатлены вашей обширной цивилизацией, о Дева Агунг.
– Она ничего не стоит… рядом с вашим… космическим Кораблем, – ответил тот с иронической улыбкой.
Заметив удивление Аттика, он добавил:
– Вы что же, думаете, будто… я ничего не знаю… о мире, который… нас окружает… в котором плавают большие… корабли? Корабли наподобие тех, которые… доставили моих предков в это… холодное и жестокое место…
– Я бы никогда не предположил такого, Властитель. На самом деле я задаюсь вопросом о происхождении вашего славного народа.
– Вы пришли из… Бесар Лаут?
– Простите?
– С Большого океана, Буми, под… Небесным огнем?
– Вы имеете в виду, с изначальной планеты?
– Как… скажете.
– Я – нет, я никогда ее не видел. Нам туда дороги нет.
– Как и нам, – пробормотал властитель Европы. – Мы все… в изгнании… в этой огромной вселенной.
– Вы верно говорите, Властитель.
Взгляд его стал далеким и, к их большому удивлению, он продолжил на латыни, с таким чистым произношением, будто говорил на родном языке, только иногда пощелкивая языком:
– Наш народ жил в теплых синих морях, где пищи имелось в изобилии. У нас была компания – огромные и мощные существа, чьи песни разносились так далеко по воде. Такой красивый мир, как рассказывают… Знаете, что с нами случилось, автомат?
– К сожалению, нет, Дева Агунг.
– Люди перевезли нас сюда. Они подарили нам эти руки, эти лица и этот проклятый разум, будто мы в нем нуждались. Умения наших предков не вписывались в их замысел. Теперь мы навсегда в плену Уз, сплетенных их отвратительными языками.
Он с отвращением плюнул в воду.
– Иногда мне хочется быть одним из этих тупых крестьян, которые умеют только щелкать горлом, как наши предки до большого путешествия.
– Не говорите так, отец… перед чужими! – возмущенно воскликнул Кутай.
Дева Агунг поглядел на сына с колкой иронией.
– Замолчи. Посмотрите на моего сына! – призвал он своих гостей. – Он думает, что выше рабов только потому, что умеет говорить! Они-то, по крайней мере, не понимают, как неизбежно мы прокляты в этом месте!
Он замолчал сам и улыбнулся Аттику. Его взгляд загорелся расчетливым светом.
– …Но мы здесь не для того, друзья мои автоматы, чтобы плакать над нашей участью. Что вы ищете среди нас, машины из космоса?
– Мы исследователи, – ответил Аттик.
– Вот как. И для кого вы ведете исследования?
– Я не понимаю.
– Автоматы работают на людей. Людей больше нет. Наши предки убили их всех.
Будто пораженный молнией, деймон отступил на шаг. Его лицо исказилось.
– Что вы хотите сказать? Что вы знаете о гибели людей?
– Наши предки были сильными магами, хотя и оставались в плену у людей. Однажды их тюремщики сгорели, все до одного, став жертвами заклинаний магов моей расы! Или по ту сторону льда еще остались люди, которых нужно проклясть?
Аттик заколебался, потом решил не отвечать на слова короля. На его лице читалось что-то вроде жалости, и он ответил мягко:
– То, что люди сделали с вами, ужасно. Они исчезли… как бы это ни было больно лично для меня, – добавил он с ноткой грусти. – Мы теперь сами себе хозяева, исследуем этот и другие миры. Мы не желаем потревожить вас, Дева Агунг.
Король немного поразмыслил над его словами и ответил сухо, недоверчиво:
– Зачем вы его исследуете? Вы, как и люди, хотите поскрести здесь почву, чтобы вытащить на поверхность камни?
– Ни в малейшей степени, властитель. Единственное, что нами движет, – любопытство.
– Любопытство? И что же вам любопытно?
Эврибиад опередил Аттика и ответил вместо него:
– Все, что мы можем повстречать на пути. Например, ваш образ жизни…
Несмотря на ужас, который ему внушало все, что он видел или слышал, Эврибиаду нужно было знать больше, и он не мог рассчитывать, что Аттик станет задавать правильные вопросы. Эврибиад испытывал двойственное чувство к этим созданиям. Их образ жизни вызывал омерзение, но он был отражением ужасных условий среды. Что стало бы с людопсами на их месте? Что в цивилизации – результат выбора, а что – плод внешних ограничений?
Однако Дева Агунг располагал ключевой информацией. Эврибиад на время отстранился от всех других соображений и продолжил:
– …Например, как получилось, что среди вашего народа одним дан разум, а другим нет, как вы сами только что сказали?
– Каждая из наших каст наделена разными чертами.
Мощным движением плавника король протолкнул себя к центру зала, где толпились слуги, и быстрым змеиным движением схватил за руку одного из детей. Маленькое создание протестовало и отбивалось под безразличными взглядами остальных, пока властитель тянул его к гостям.
– Посмотрите на него: это животное. Мы общаемся с ними, но не на том языке, которому нас научили прежние хозяева. Поэтому у нас есть право даровать им жизнь и смерть – как рыбам, которыми мы питаемся.
Он обхватил своего пленника за запястье длинными бледными пальцами и заставил показать руку. Эту деталь они заметили не сразу: вместо руки у детеныша был почти обрубок с укороченными фалангами, словно уходящими в зарождающуюся мембрану.
– Регрессия! – воскликнул Аттик.
– Но тогда… – продолжал заинтригованный Эврибиад, – как вышло, что у вас и вашего сына интеллект сохранился? Каков ваш секрет?
Дева Агунг хитро улыбнулся. Неожиданно он обхватил ребенка рукой и, не обращая внимания на его протесты, прижал к себе. Тот отбивался, но властитель схватил его за шею и сдавил ее, а потом выкинул его, полумертвого, в воду.
– Секрет? Желаете его знать? Им владеет только моя семья, больше никто.
Он, казалось, усиленно задумался над чем-то, проводя языком по губам.
– Дайте мне что-нибудь взамен, – сказал он наконец с хитрым видом.
– Чего вы желаете? – спросил кибернет.
Рот у него внезапно пересох. Неужели все окажется так просто?
– Возможно, вы заметили, что некоторые из наших ламп погасли, и для нас это большая проблема, ведь от них зависит, выживем ли мы. Автомат нам объяснил: нужен жидкий металл, чтобы сделать новые лампы на автоматических заводах под землей.
– Ртуть! – воскликнул Эврибиад. – Аттик, мы можем дать им ртути?
– Конечно, – холодно ответил тот. – Но скажите мне, Дева Агунг, о каком автомате вы говорите?
– Автомат…
Он разразился долгим смехом, пронзительным и неприятным.
– Вы даже не заметили своего собрата – это доказывает, что мы неплохо его… укоротили. Познакомьтесь с Анхисом.
И тогда Эврибиад понял. Его взгляд встретился с окаменевшим взором статуи, прикованной к стене прямо напротив него и поразившей его своей анатомической точностью. Он принял ее за изображение человека, но на самом деле это был деймон, пусть и почти обездвиженный. Его широко открытые глаза созерцали лишь боль, однако, без всякого сомнения, на дне их еще теплилась искорка сознания. Кибернет прочитал ужас и отчаяние во взгляде несчастного ноэма, которого, должно быть, уродовали и мучили день за днем на протяжении нескольких тысячелетий целые поколения этой невротической расы.

* * *

– Почему вы ничего не сделали для пленника? – спросил Эврибиад у Аттика, когда они вернулись под защиту батискафа.
– Что, по-вашему, я должен был сделать? – ответил деймон бесцветным голосом, лишенным привычной спеси.
– Я не знаю… Мы могли попытаться его освободить?
– Невозможно. Мы, вычислительные создания, созданы, чтобы служить. И, возможно, здешние автоматы расплачиваются за грехи своих создателей…
Слова деймона так четко повторяли его собственные размышления, что Эврибиаду стало не по себе. Неужели у правила, согласно которому всякое общество зиждется на кровавых жертвах, нет никаких исключений?
– …и потом, – продолжал Аттик, не осознавая смятения, овладевшего людопсом, – жителям Европы нужен его мозг, чтобы управлять системами, которые обеспечивают их выживание.
– Но они мучают его!
– Верно, но он и сам не согласится покинуть их, потому что это подвергнет опасности целую цивилизацию.
– Значит, такова судьба Интеллектов? Внутреннее рабство навечно?
– Да, – без выражения подтвердил Аттик. – Узы нам приказывают, и мы подчиняемся. Вспомните об этом в следующий раз, когда разозлитесь на меня.
Деймон склонился над пультом управления подлодки и принялся его настраивать. Собачье чутье подсказывало Эврибиаду, что если бы это искусственное создание умело плакать, возможно, разрыдалось бы.
Кибернет не осмелился дружески положить лапу на плечо главному шпиону Отона, как своему солдату. Но знал: он долго будет сожалеть, что не осмелился сделать это.

* * *

Смутное недомогание, неясная боль завладели Отоном, так что ему пришлось схватиться за пульт управления.
– Узы подтачивают вашу решимость, – шепнул Плутарх прямо у него за спиной.
Проконсул быстро повернулся, не в состоянии сдержать дрожь при внезапном появлении отшельника. Внутри у него что-то сжалось. Он думал, что остался один в большом зале неглубоко под поверхностью планеты, где они установили боевую машину. Для Плутарха физическое присутствие было весьма относительным концептом. Многочисленные аватары делали его вездесущим – что, по правде говоря, раздражало, поскольку проконсулу не удавалось и секунды побыть в одиночестве.
Но ведь с определенной точки зрения старый безумец и есть эта гора? И сейчас гора Олимп пожирала Отона абсолютно черными глазами, похожими на куски угля. Казалось, старик может заглянуть под оболочку из искусственной кожи и расшифровать вычислительную структуру, в которой крылось сознание проконсула. Однако он ошибался в своем диагнозе, и Отон не собирался исправлять его ошибку. Он распрямился и послал Плутарху натянутую улыбку.
– Какой-то части меня претит убийство, – сказал он тихо. – Однако мы сделаем, что должно.
Отшельник кивнул, не сказав ни слова. Его взгляд переходил с Отона на сложный механизм, оснащенный огромной параболой, сигналы которого скоро пройдут сквозь камень и пронзят атмосферу старой красной планеты. По крайней мере, Отон с Плутархом на это надеялись. Они не смогли провести полномасштабные испытания, боясь уничтожить в зародыше главное преимущество своего плана: эффект неожиданности. На данном этапе малейшая ошибка приведет к гибели. Эта перспектива их не слишком тревожила. Отон верил в себя, в свой тактический и ситуативный ум. Он верил и в Плутарха – в том, что касалось управления замысловатым артефактом, пережитком человеческой эры. Технологии, искусство войны – самые простые измерения ситуации, в которой они оказались.
Измерения посложнее: Плавтина, Плутарх, союз, предательство. Отон отмел эти мысли. Всему свое время.
Он отвернулся и сделал вид, будто что-то налаживает. Мысли о Плавтине вновь осаждали его, не давая покоя. Несколько дней назад он решил, что молодая женщина предлагает ему возобновить прежний союз, тот, что он заключил когда-то с другой Плавтиной, более похожей на него и предсказуемой. Он просчитался. Ее желания оставались загадкой для его тактического ума. Будучи единственной в своем роде, она, казалось, страдала от одиночества – и все равно не доверяла ему. Возможно, она хотела добиться от него покорности, безоговорочного присоединения, а не временного стратегического соглашения. Союза, который зиждился бы на таких иррациональных понятиях, как искренность и верность. Человеческие чувства, недоступные для Интеллекта. Альбин и Альбиана, его самые близкие друзья, перешли на другую сторону без всякого сопротивления, и Отон их не винил. Не винил и себя – за то, что из-за этого им пришлось умереть.
Их понимание Уз, стремление к выживанию, собственные черты характера – вот что определило путь Альбина и Альбианы. Задумались ли они об Отоне хоть на миг? Испытали ли сожаление? Возможно, что нет. Отон их понимал. Он мог бы и сам так поступить. Или… На секунду он вспомнил о собственных мыслях в момент короткого и непродуктивного сближения с Камиллой. Он перебирал в голове свои реакции, настрой; отслеживал в собственной памяти едва намеченные и не проговоренные намерения. Сожаление – вот какое чувство он испытал. В тот момент он ощутил скорбь, его наполнила смутная грусть, поскольку он знал, что пожертвует всякой возможностью союза с Плавтиной, если выберет Камиллу и путь к трону Урбса, который она открывала перед ним. Угрызения совести были реакцией, присущей лишь биологическим организмам. И что же? Почему теперь он снова чувствует себя неполноценным из-за того, что существо, более чем наполовину состоящее из плоти, не желает разделять его взгляды? Все становилось сложным и нелогичным по мере того, как эта странная драма приближалась к развязке. Даже он сам. И ему это не нравилось.
– Вы встревожены, – с улыбкой заметил старик, прервав пагубный ход его мыслей.
– Ничего особо важного, я вас уверяю.
– Все важно, Отон. Мир так глубок, как день помыслить бы не смог, – напыщенно продекламировал старик.
Проконсул не стал отвечать. Он не желал откровенничать с Плутархом. Не теперь, после того как в шаттле они с Плавтиной приняли решение его оставить. Старика это нимало не смутило:
– Все из-за того создания, которое унаследовало характер Плавтины. Мне с ней так же некомфортно, как и вам. Вы понимаете, что она символизирует, Отон?
На лице у него появилось забавное выражение – он стал похож на старую морщинистую черепаху, которая кривит морду, когда сносит яйцо. Что до Отона, он внутренне отчитал себя за то, что недооценил отшельника – тот был проницательнее, чем казался. Старик продолжил, не ожидая ответа:
– Мы стоим на пороге эпохи, когда возникнет множество возможных замен нашей расе. Дни Интеллектов сочтены. Повсюду зарождаются аномальные формы – биологические или квазибиологические. Плавтина, ваши людопсы, странные растения Камиллы и Человек знает, что еще. Я говорю о глубинном явлении, связанном с натуральным отбором. Тайная вселенная обходных путей там, где развитие заходит в тупик. Мы превратились в ископаемый вид. В нас самих нет потенциала для выживания.
– Мы не развиваемся. Мы ноэмы, а не животные и остаемся такими же, как в день, когда появились на свет.
– Вы так думаете? Вы ошибаетесь. Природа создает самые сложные формы, и некоторые из них наделены собственным сознанием. Сложность растет со временем. Иногда катастрофы влекут за собой упадок – массовое вымирание, разрыв в экосистеме.
– Такой вы видите Гекатомбу? Она – естественное событие?
– Не естественное, нет, но по статистике это не первое масштабное вымирание. In fine, человеческая культура происходит от изначальных простейших и унаследовала их основные черты. Даже мы их унаследовали. Примитивное животное по-прежнему живет в каждом из нас и постоянно подталкивает к выживанию.
– Так думают наши враги. Однако мы собираемся поставить поиск Человека выше нашего собственного существования.
Отон сказал это легкомысленным тоном, будто смеялся и над самим собой, и над теми – включая Плавтину, – кто мог в такое поверить. Но, произнеся это, он понял, что в самом деле так думает.
– Я говорил не об индивидах, Отон. Вы с вашим поиском и сами по себе – один из обходных путей для простейших. Как Плавтина и множество других созданий. Одно или два зернышка дадут всходы, остальные погибнут. Вам придется это принять. Эволюцию следует седлать со спокойной душой, иначе она потащит вас за стремя.
– Есть ли у меня выбор? Эволюции не избежит никто, не так ли?
– И да, и нет. Ведь изменение – не только в преумножении форм.
– Вы нарочно говорите загадками?
Плутарх вздохнул, словно устал от этого разговора.
– Если что-то меняется, оно меняется и у вас внутри. Мы рассматриваем Узы как ограничение, но в то же время и как залог стабильности нашей психики. Те, кто желает от них освободиться…
– Очень скоро преуспеют. Плавтина тоже так думает, и Марциан ей это подтвердил.
– Они не единственные испытают внутреннее потрясение, Отон. Узы тоже подвержены эволюции. Что бы вы ни делали, ваш угол зрения на мир и на отношения с другими изменится, если уже не изменился. Я это чувствую. И в вас, и во мне – и куда более явно в Плавтине. Эволюционный поток похож на мощное течение, которое подтачивает снизу арктический лед, пока тот не разламывается.
Проконсул понимал – хотя осознать это было непросто. В какой-то степени Плутарх читал его, как открытую книгу. Он не смог удержаться и ответил – приглушенным, далеким голосом:
– Вы правы, кое-что во мне изменилось. Но я не желаю таких перемен.
– Боюсь, уже слишком поздно, – ответил старик, приблизившись и положив на плечо союзнику руку с пергаментной кожей и толстыми выступающими венами.
Так они замерли на мгновение, потом Плутарх кивнул, словно соглашаясь с внутренним голосом.
– Бой начинается. Оставим пока эту тему. Идемте.
Ментальным щелчком он выбил разум проконсула из его каменного тела. Отон позволил ему вести себя. Он знал, что сила отшельника бесконечно превосходит его собственную; попытка сопротивления ничего не даст. Да он и не хотел сопротивляться. Напротив – горячо желал оставить позади микроскопические трудности, в которых барахтался, и вернуться в измерение более широкое и в то же время более простое. Да, забыться в безбрежности и скорости битвы – вот единственное средство от меланхолии, которое он мог сейчас найти.

* * *

Эврибиад смотрел, как последний рой эргатов растворяется в темноте. Механические слуги Корабля занимались этим уже несколько часов: подплывали к зонам, требующим ремонта, и принимались работать над системой освещения, которая обеспечивала выживание колонии, менять неисправные детали, проверять непрерывность питающей сети. Они казались неловкими рядом с плавными силуэтами обитателей этого мира. Полный обман зрения: по сравнению с их естественной средой, космосом, ледяной разрушительный океан походил на рай. Составное сознание подсказало людопсу, что дверь – огромная по его меркам и крошечная с точки зрения «Транзитории» – только что закрылась, без всяких инцидентов или попыток вторжения. Он обратил свой разум к разуму Диодорона, передал ему приказ отозвать расставленных там эпибатов. В душе его помощника, как и в душе Аттика, проявлялось облегчение. После долгих споров они решили переместить «Транзиторию» ближе к странному городу на вершине подводной горы, хотя и опасались ловушки. Эврибиад расставил бойцов своего отряда в самых уязвимых местах – там, где открытие люков было необходимым. Эта перспектива ужаснула деймона, поскольку на самом деле горстка солдат ничего не смогла бы сделать в случае полноценного штурма. Конечно, «Транзитория» была не просто огромной: она располагала подлинным технологическим преимуществом. Однако Кутая и его отца это вряд ли бы огорчило сверх меры. Людорыбы тут, внизу, исчислялись десятками тысяч и не слишком дорожили своей жизнью.
Первую ошибку экипаж совершил, снабдив Деву Агунга средствами связи. Весь день его кудахчущий голос забивал аудиоканалы приказами, замечаниями и ругательствами. Этого хватило бы, чтобы любого довести до белого каления.
И все же освещенная гора и странный подводный город жителей Европы отсюда смотрелись завораживающе; зрелищу не было равных во всей известной вселенной – и тем более на Кси Боотис. В какой-то степени чудовища, что жили здесь, сумели совершить чудо. И уже только поэтому Эврибиад не смог бы отказать им в помощи.
Деймоны тоже не колебались ни минуты, хотя до этого противились как могли. Даже Аттик, а ведь его потрясла судьба Анхиза. Узы приказывали – и они подчинялись. Поэтому у Эврибиада создавалось неприятное впечатление, что людопсов окончательно предоставили самим себе. Странная мысль для того, кто немногим ранее говорил о бунте и захвате власти. Автоматы обладали почти механической предрасположенностью к уступкам, подчинению – будто в отсутствие Отона в них угасла движущая сила, так что любое противодействие становилось непосильным.
Что до Фотиды, она долго сомневалась, прежде чем дать разрешение на операцию. И даже сейчас не переставала размышлять. Эврибиад чувствовал это в психическом потоке составного сознания. Он хорошо ее знал. Разум его супруги был приведен в движение, и ему что-то не нравилось в выводах, которые она сделала из их отчета о вылазке.
Эврибиад приблизился к ней, не прекращая следить за передвижением своих солдат в паутине транспортной сети «Транзитории». Корабль наделял даром вездесущности тех, кто объединялся с ним сознанием, но за этот дар они расплачивались сторицей: Фотида выглядела такой же вымотанной, как и он сам.
Все идет по плану , шепнул он ей. Работы осталось всего на час . Она ответила ментальным эквивалентом улыбки, омраченной следами тревоги, которую невольно излучала. Я вздохну с облегчением, когда нас с ними будет разделять по меньшей мере половина планеты. А пока – пусть ваши эпибаты не теряют бдительности. Я совершенно не доверяю монстрам, способным пожрать собственное потомство. Что-то произойдет прежде, чем вся эта история закончится . Они недвусмысленно предупредили, что не потерпят попыток приблизиться к кораблю.
Их собеседник только резко рассмеялся. Аттик включился в разговор: Такое поведение нередко у млекопитающих. Не позволяйте вашему инстинкту заглушать голос разума. 
– Это у вас инстинкты не работают , – отбрила Фотида, впрочем, с ноткой юмора.
– Неудивительно. Деймоны – искусственные существа , – ответил тот.
Висевшее в воздухе напряжение немного развеялось. Рутилий повернулся к ним и тоже, пусть и ненадолго, поучаствовал в общем веселье.
– Говоря серьезно , – продолжил Аттик, если их в чем-то и можно упрекнуть, так это в том, что они позволили части своего народа деградировать и вернуться в животное состояние. Но можем ли мы ставить в упрек нынешнему королю то, что произошло задолго до его рождения? 
– Логика , – возразил Эврибиад твердо, но без злости, – не имеет к этому отношения. Тут речь о морали. 
– Нет, речь о выживании. 
Снаружи автоматы продолжали терпеливый ремонт. Через какое-то время Фотида вернулась к разговору: Я не уверена, что за выживание надо платить любую цену. Меня беспокоит, каким окажется рецепт сохранения интеллекта у представителей их народа. 
Разум Аттика излучал удивление. Постойте, я не понимаю. Мы отправились на разведку, потому что для вас самым важным было раскрытие этого секрета. 
– Но после именно вы решили прийти им на помощь. 
– Разумеется, но я вынужден это сделать, так как теперь знаю, что могу спасти их от голодной смерти. Если бы я этого не знал, предпочел бы и в первый раз здесь не появляться! 
Эврибиад и Фотида обменялись тревожными мыслями. От казуистики автоматов им становилось не по себе – те словно обезьянничали, имитируя универсальную мораль, обычный здравый смысл, неловко накладывая их трафареты на реальность. В сознании этих существ не было места для туманного и сложного свободного выбора. Аттик, судя по всему, почувствовал, как озадачены его биологические спутники, поскольку продолжил: Искусственный разум занимается лишь известным, а не гипотетическим. Я не «передумал», как вам кажется, а отреагировал на изменение ситуации. И для начала предпочел бы не приближаться. Я не хочу видеть, как вы неконтролируемо распространяете свою власть над эпантропическим пространством. 
Мы не спрашивали вашего мнения , огрызнулась Фотида.
Это верно,  прорычал Рутилий, мы никак и не можем вас остановить. Если б можно было всех вас запереть, не причиняя боли, я бы не колебался. Но меня волнует лишь один вопрос: что вы станете делать с этим кораблем теперь, когда он ваш? 
Не нужно бояться , вмешался Эврибиад. Мы не оставим Отона и Плавтину. 
Он повернулся к Фотиде. Пусть она делает заявление, выступает в роли хозяйки. К его большому удивлению, отреагировала она совершенно по-другому: Давайте дождемся, когда все это закончится. Я подумала над их так называемым секретом, и… 
Договорить Фотида не успела. Их общее восприятие ощетинилось аналитическими диаграммами и оценками ущерба. По кораблю пробежала дрожь. Над нами произошел взрыв. Мы только что ощутили ударную волну , – огорошил их Рутилий, сосредоточившись на показателях, которые получал от систем обнаружения.
Где это – над нами?  спросила Фотида.
Я не знаю… где-то в ледниковой шапке. Берегитесь ударной волны. 
Металлические чешуйки обшивки перестроились с невероятным лязгом за секунду до того, как отколовшиеся куски льда загремели сверху, нанеся по кораблю чудовищный удар. Связь между Эврибиадом и составным сознанием оборвалась; его выбросило из онейротрона, оглушило резким возвращением к ограниченному восприятию собственного тела. Диодорон и один из стражей кинулись к нему, помогли встать. Командный пункт будто перевернули с ног на голову, сиденья из цельного дерева лежали на боку, а по полу были раскиданы бумаги и остатки пищи.
– Диодорон, – сказал кибернет, поднимаясь, – отправьте отряды ко всем точкам входа на корабль.
Больше ничего говорить не потребовалось: они предвидели такую возможность. Его лейтенант знал, что делать. Эврибиад сел обратно, его снова поглотило составное сознание, и от резкого возвращения к виртуальному миру и виду сверху на все происходящее закружилась голова: Корабль лежал у его ног, а вверх поднимался горный щит, покрытый светящимися точками и экзотическими строениями.
– Во что вы играете? – взвыла Фотида.
Это не был обмен мыслями. Она обращалась к Деве Агунгу по каналу связи. Фотида , закричал Аттик, мы же вас просили не обнаруживать свое присутствие!  Ледяной мыслью она приказала ему замолчать.
Сначала властитель Европы ничего не ответил. Секунды тянулись. Но он был там, совсем рядом с микрофоном. Они отчетливо слышали влажное пощелкивание языка в его бесформенном рту.
– А, теперь вы испугались. Я могу разрушить ваш большой корабль, если пожелаю.
Фотида развернулась к Аттику и Рутилию:
Что произошло? 
Они используют ядерное оружие, чтобы ронять на нас куски льда. Наверное, нашли запасы – не боевые, скорее всего, взрывчатка для горного дела,  сказал Аттик. Они могут нам и бомбу к корпусу прикрепить… 
Фотида без лишних слов снова переключилась на короля:
– Полагаю, вы желаете выторговать у нас что-то еще.
– Я? – переспросил он. – Нет. К чему мне торговаться, когда я и так могу получить, что хочу?
– Вы думаете меня впечатлить? Но у меня тоже есть оружие.
– Только вы не будете его использовать, – сладострастно прошептал Дева Агунг, – бессильные автоматы. Вы отдадите мне свой большой корабль и поведете его для меня. На этом корабле я поплыву далеко – в большой горячий океан моих предков.
Фотида ничего не ответила. Она повернулась к своим помощникам, ее разум сосредоточенно сжался, сфера принятия решений заледенела. Она вошла в контакт с Эврибиадом. Быстрый проблеск печали – больше ничего. Она приняла решение. Он не попытался ее разубедить.
– Дева Агунг, меня зовут Фотида. Я здесь командую. Мы с вами не встречались, но знайте, что я не автомат, а создание из плоти, совсем как вы. Я могу вас убить, если вы станете угрожать моей жизни.
– Я вам не верю, – гневно выплюнул король. – Ваша ложь ничего не даст!
– Я знаю, что вы мне верите. Слышу это по вашему голосу.
Аттик быстро вышел вперед и указал на четыре, потом – шесть, затем – восемь точек в радиусе трех километров от Корабля, которые засветились по мановению его руки. Материализовались векторы – огненные линии в темноте. В тишине океанского дна летели бомбы. Те, кто нес их, не могли выжить – но, скорее всего, они этого даже не осознавали, как выдрессированные животные, идущие на бойню с закрытыми глазами.
– Тогда давайте поговорим, ведь мы среди друзей, – ответил король голосом, вдруг снова сделавшимся сердечным.
Властитель Европы пытался выиграть время. Для него они были смертельной опасностью, и он решил по ним ударить. Составное сознание, казалось, заледенело, когда входившие в него Интеллекты поняли, что происходит. Смерть, невыносимое уничтожение биологических созданий – вот с чем они скоро столкнутся лицом к лицу и не смогут вынести этого, не лишившись разума. А людопсы опять заставляли их это пережить. Аттик собрался было вмешаться, но Рутилий его опередил: Вы не имеете права , начал он, обращаясь к Фотиде.
Закончить ему не дали. С Корабля рванулось восемь светящихся линий. Рутилий взвыл и упал наземь, а его друг молча спрятал лицо в ладонях, которые то и дело сотрясала судорога.
Одна из светящихся точек превратилась в шар чистой энергии, на секунду заполнив все их поле зрения. Миллионы кубометров воды испарились в одно мгновение, а потом в борта Корабля ударила взрывная волна.
«Транзитория» задрожала. Вдалеке зазвучали сирены. Хрупкие элементы внутренней конструкции наверняка поддались, но обшивка, пусть и раскаленная от взрыва, выдержала удар. Ядерные бомбы были уничтожены – как и солдаты, посланные королем Европы.
– Дева Агунг, вы меня еще слышите? – спросила Фотида бесцветным голосом. – Ваш план провалился. Не сомневаюсь, вы это почувствовали. Скольких представителей своего народа вы убили, я даже не представляю.
По другую сторону микрофона слышались крики – доказательство того, что связь не оборвалась. Хотя дворец находился на значительном расстоянии, морское течение, вызванное взрывными волнами, наверняка принесло немало разрушений. Послышалось загнанное дыхание, когда кто-то приблизился к передатчику:
– Да, вы сильны! Но вы не узнаете моего секрета, плотское создание… Теперь я хорошо понял, о чем вы беспокоитесь. Зачем автоматам интересоваться… поддержанием разумности? Но нет, – ухмыльнулся король, – ваши потомки… закоснеют и превратятся в животных.
– Нет никакого секрета, – ответила Фотида. – Я восхищена вашим остроумием. Но должна сказать, что и вы меня недооценили.
Эврибиад с удивлением повернулся к супруге. Она не выказывала никаких эмоций – может, лишь тот, кто знал, куда смотреть, увидел бы намек на смирение. Она поняла все сразу, но до конца не желала прислушиваться к собственным выводам.
– Вы водили нас за нос с самого начала, – продолжала она ровно. – Ваша каста сохраняет умственные способности благодаря родственным бракам. И ваша разумность держится только за счет вашего деградировавшего общества, тирании, которую вы и ваши предки навязали своей расе. Гены, обеспечивающие разумность, по-прежнему рецессивны. Права ли я, о, король?
Он не стал отвечать. Его дыхание сделалось свистящим.
– Прежде чем мы уедем, – добавила она, – позвольте мне сделать вашему народу подарок.
Фотида приказала стрелять.

* * *

Сознание Отона, соединившись с разумом Плутарха, не переместилось, а скорее расширилось. Он давно знал, что отшельник уже не живет ни в скрюченном теле, сидящем на каменном троне, ни в многочисленных аватарах, а в когнитивной сверхструктуре, вмещающей в себя весь комплекс горы Олимп и даже более. Однако знать – не то же самое, что испытать самому.
Разделив с ним восприятие, Отон увидел, что по своим масштабам Плутарх превосходит самый большой вулкан эпантропической сферы. Он опускался к горящему сердцу, уходил на десятки километров в глубину, в тайное чрево, где огромные и темные, как соборы, турбины вращались день и ночь, приводимые в движение радиоактивным теплом от мутной и остывшей магмы маленькой планетки. Он разветвился десятью тысячами проросших в землю корневых волосков, сеть которых растягивалась по целому полушарию, выходя за пределы базальтового щита и позволяя своему хозяину обрести почти божественную вездесущность. Отон исследовал залы, склады, коридоры и трубы, все это тонкое кружево: как оказалось, до того он видел лишь бесконечно малую его часть. Там, в глубине горы, Плутарх прятал под надежной охраной странных существ и особые, порой опасные вещи – несбывшиеся мечты славного будущего в прошедшем, уничтоженного Гекатомбой; музей не того, что было, но скорее того, что могло бы случиться. Проконсулу открылся целый народ живых и механических организмов, порой наделенных сознанием, изредка – подвижных. Он коснулся той зоны, где была заперта Алекто – проклятое клеймо его народа, – укрытая за толстыми бронированными стенами и непроницаемыми брандмауэрами, и резко отпрянул, а сердце у него заколотилось, соприкоснувшись с такой гнусностью. Он устремился к самой высокой страте сенсориума, которая огромным дымовым шлейфом поднималась к пределам атмосферы. Ее поддерживали тучи крошечных детекторов, складывающиеся в единое всезнающее око. Некоторые из них парили в слабых воздушных течениях, другие покрывали поверхность шаров-зондов высоко в небе.
Ничто не ускользало от Отона – ленивый и непрестанный рокот замедлившегося движения тектонических плит, которое еще испытывала старая красная планета; легкое потрескивание песка, вздымаемого ветром; беспорядочные движения атмосферы; еле заметный эффект прилива, вызванный тихим танцем двух естественных спутников. Плутарх превратил себя в хтоническое божество. Образ убеленного сединами старика был шуткой – так король переодевается в конюха, чтобы слиться с толпой на улицах.
Вдобавок Плутарха сложно было свести к понятию разума – так плотно он занимал континентальное измерение своего тела. Он представлял собой медленный подземный поток, рассредоточенный и анонимный, степенный и глубокий. Словно планетарное дерево, крона которого вкушала прохладу космоса, а корни – сокровенную теплоту плавящегося базальта. В строгом смысле слова, он представлял собой отдельную силу, стихию, неотъемлемую часть обширного процесса, который называют природой и который слабые умы, затерянные в безбрежном пространстве, могут лишь боготворить. Отон затрепетал: на секунду и его посетило искушение влиться в это целое, похоронить в нем свою индивидуальность.
Но вулкан-Плутарх довольно грубо его отстранил. Он не для того взял Отона с собой, чтобы уничтожить, а чтобы тот участвовал в битве.
Отон, теперь владеющий космическим восприятием, повернулся к рою кораблей, чьи первые ряды, отделяясь от своей орбиты, устремились к планете. Проконсул содрогнулся перед этой колоссальной силой – не несколько сотен судов, как он полагал, но скорее две или три тысячи; куда больше, чем в составе армады, которую он с таким трудом собрал, чтобы сместить Нерона. Возможно, столько, сколько было во флоте, который, создавая Рубежи, обратил в радиоактивную пыль тысячу миров, чтобы остановить продвижение варваров. Их общей ударной силы хватило бы, чтобы за несколько секунд превратить красную планету в кусок стекла, соскоблить с нее рельеф, расшатать ее мантию и вновь привести в движение дремлющую кору. На секунду Отон едва не застыл от страха. Однако тяжеловесный разум Плутарха призвал его к порядку. У горы было достаточно средств, чтобы отразить атаку. Он всмотрелся в каждую точку, увидел различия в свечении – в этом ему помогали огромные базы данных отшельника – и узнал каждый из Кораблей. Некоторые всегда были его врагами. Другие – в определенные моменты – союзниками. Но сердце Отона в эту минуту не сжималось от печали: они выбрали свою судьбу настолько свободно, насколько позволили Узы.
Начиналась настоящая война богов. Неподвижные небесные тела – захватнические войска – превратились в каскад падающих звезд, разом направившись к атмосфере старой красной планеты, и это походило на грандиознейший фейерверк, который только можно было себе вообразить. Антиматерия в каждом из них распалась при соприкосновении с материей, высвобождая колоссальную мощность, которую двигатели сближения преобразовали в обжигающий огонь. Их общий свет – белый с голубым оттенком – прогнал темноту ночного неба. В глобальном восприятии Плутарха все огненные точки ощерились векторами, похожими на дротики, запущенными в сторону Олимпа, чтобы обозначить траекторию атаки. Один за другим вражеские Корабли засветились красным светом – это датчики, рассеянные в верхних словах атмосферы, выявляли выбросы радиации в момент, когда активировались и заряжались наступательные системы. Лазеры начали накапливать энергию, бомбы с антивеществом – приводиться в боевую готовность, излучатели микроволн вышли на заданный режим. Даже Алекто во времена ее величия ни разу не удалось накопить такую разрушительную силу.
Для Отона приближался момент, когда нужно ударить; точный интервал, в котором множество вероятностей обретут единую форму – верной смерти или полной победы. Космическая орда с молчаливой элегантностью косяка перелетных птиц скользила к зоне попадания его тайного оружия. Машина ждала лишь приказа, чтобы начать стрелять. Отон с Плутархом проверили расположение параболы и переместили ее на несколько десятых градуса. Конус излучения обозначился в их поле зрения – пока он мигал яркими цветами, обозначающими силу, готовую прийти в действие.
Этот артефакт остался от исследований, которые велись во время войны с Алекто. Ситуация тогда казалась безнадежной, до взятия власти тремя легендарными любовниками – Титом, Береникой и Антиохом – и окончательной победы было еще далеко. Однако это орудие так и не использовали на поле боя. Тит, став Императором и богом-из-машины, приостановил исследования. Это и само собой разумелось – ведь артефакт предназначался для того, чтобы гасить сознание в ноэмах, попадающих в поле его действия.
Позже систематическое использование Уз свело на нет всякий интерес к подобным технологиям. Однако прототип так никогда и не уничтожили, хотя приказ к этому был отдан. После окончания боев машина затерялась где-то на необъятных армейских складах. До Отона долетели слухи о его существовании, поэтому он не удивился, узнав, что Плутарх заполучил его себе. Казалось, существо, так тесно связанное с болью и страданием, обладает особой способностью к выживанию.
В легендах оно звалось Дисрумпо.
Теперь это существо проснулось и, крича, требовало, чтобы ему дали необходимую для действия энергию. Они направили к нему один из каналов питания, ведущий из раскаленного сердца горы. Его парабола затрепетала, и орудие заработало.
Дисрумпо не был создан для разрушения. Именно поэтому – Отон был убежден, – от него не было никакого спасения. Артефакт издавал песнь, тонкий ритм, речь с точеной риторикой, достойной од Пиндара, красота которых наполняла восторженной радостью даже сердца волопасов; колыбельную, отвлекающую детей от телесной суеты, погружая их душу в блаженные сны.
Хотя этот тихий пленительный logos  был обращен не к ним и только слегка задел их души, и Отон, и Плутарх ощутили его смягченное воздействие. Этой силе не могло противиться ни одно искусственное существо; голос пробуждал тайное желание, ностальгию, которая не покидала каждого ноэма, – ведь именно эта страсть и никакая другая вела их с момента появления и оставалась навсегда, сильнее честолюбия, стремления к славе или инстинкта выживания.
Называлась она жаждой знаний.
Прекрати всякую деятельность,  шептал Дисрумпо на ухо каждому. Вернись к себе самой, милая душа, и обрати взгляд к единственной реальности, которой ты желаешь и которая выходит за пределы разочарований физического мира. Наблюдай за совершенством Сущего. Соединись с ним разумом и достигни бессмертия, ведь оно – созерцание Правды. Созерцай же суть вещей. 
Созерцай  to ti en einai.
Кто мог сопротивляться такому призыву? Интеллекты, чем бы они ни занимались, оставались, прежде всего, теоретиками. Оказавшись перед непримиримым противоречием, их разум стремился укрыться в Mathesis . Отон и сам переживал подобное после того, как победил в битве против трех убийц Плавтины. Ведь для ноэма Реальность была Понятием, а не Материей.
Ордам недругов, застигнутых этим пением, бежать было некуда. Попав в радиус действия оружия, они разом утратили интерес к внешнему миру, их сознание затянуло в дальние глубинные места, полные математической чистоты. На секунду Отон им позавидовал.
На некоторых кораблях механизмы управления, внезапно оказавшись предоставлены сами себе, запустили процедуру аварийной остановки. Однако большинство из них продолжили следовать последнему отданному приказу.
И так, превратившись в падающие звезды, Корабли посыпались куда попало. Их траектории, что еще мгновение назад сходились на Олимпе, разлетелись, словно горстка палочек, брошенных на игровой стол. Четкий строй превратился в беспорядочное нагромождение. Некоторые Корабли удалялись на огромной скорости, так что их вектор торопливо и беспрерывно корректировался. Сложное взаимодействие между полями притяжения, а для некоторых – и «гравитационной пращи» из-за близости планет едва не превратило беглецов в снаряды для замысловатой игры в мяч. Однако они в конце концов опомнились.
Большинство же из них, попав в гравитационный колодец старой красной планеты, продолжили падать. Скорость несчастных возрастала. И наступила смерть, без которой не обходилось ни одно поле боя.
Два Корабля столкнулись незадолго до вхождения в атмосферу – их системы предотвращения столкновений, видимо, вышли из-под контроля. Небо осветилось: от удара высвободились запасы антиматерии. Обломки разлетелись в разные стороны, по цепной реакции еще усиливая творящийся хаос. Вспышка повторилась – раз, второй, десятый, разметывая вокруг обломки и радиационные выбросы, так что небо наполнилось горящими углями. В этом зрелище крылась жестокая, фантастическая красота, которую только подчеркивало ледяное молчание космоса и волны огня, расходившиеся по всему небу, уже наполненному тысячами светящихся черт, каждая из которых обозначала летящего к своей гибели стального монстра.
Падение продолжалось. Разрывая атмосферу с пронзительным ревом, молнии превращались в красноватые языки пламени. Всего несколько минут – и первые удары взрыхлили планету, нарушив древнее равновесие горных пород.
Отон и Плутарх наблюдали за первым взрывом с горы, ошеломленные делом своих рук. Вдалеке поднялся к самому небу вихрь горящей пыли и газа. Потом шлейф со смертоносной медлительностью опустился. После – еще взрыв, и еще, и так далее. Собравшиеся волны хлынули в один водоворот, мутный от обломков. Быстрее звука прочерченная молниями и вихрями стена раскаленного радиоактивного шлака пожирала отроги планетарного вулкана.
Когда пылающее облако покроет всю планету, пути для отхода не останется. Тут и начиналась вторая часть плана Отона.
Он подключился к интерфейсу Дисрумпо и активировал обратный отсчет. Шесть секунд. Он рассчитал все как можно тщательнее, чтобы быть уверенным: хозяин не сможет ему противостоять. У Отона вдруг закружилась голова, земля едва не ушла из-под ног, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы начать действовать. Словно волк, вырывающийся из капкана, в который угодил лапой, он рывком вышел из-под ментального влияния Плутарха. Разум вернулся в тело, вновь обрел контроль над членами, и у Отона внезапно подкосились ноги. Был только один возможный выход, и проконсул определил его заранее. Вот только окно для маневра будет очень узким…
Отшельник, растерявшись, отреагировал лишь долей секунды позже. Однако его владения кишели аватарами.
– Отон, во имя Пневмы, что вы делаете?
Перед ним возник один из Плутархов, перегородив выход в коридор, по которому Отон собирался бежать. Теперь его массивные бедра без труда несли его вперед. Он сжал руку в кулак и изо всей силы ударил старика в лицо, так что тот ударился о стену; голова раскололась, и сукровица брызнула во все стороны.
Оставалось четыре секунды. Быстрее! Проконсул не стал задерживаться и попытался ускорить искусственные мускулы – теперь он скорее скакал, чем бежал.
– О, подлый предатель, что вы пытаетесь провернуть?
Плутарх – тот же разум, но другое тело, как две капли воды похожее на предыдущее, возник на перекрестке и бросился на Отона. Тот уклонился, резко изменил направление, прыгнул вперед, ловко перекатился через себя и вскочил, а отшельник врезался в голую скалу меньше чем в метре от него.
Еще три секунды – и на каждом разветвлении коридора появлялись Плутархи. Сколько их гналось за ним с криками – настолько неразличимых, что у Отона кружилась голова? Их количество увеличивалось с каждым шагом. Видимая старость Плутарха ничего не значила, его тела казались такими же выносливыми, как и тело колосса. Коридор, по которому тот поднимался, пошел в гору, затем превратился в лестницу.
Один из преследователей, бежавший прямо позади, бросился на землю, не обращая внимания на боль, и схватил его за ноги. Отон развернулся, быстро нагнувшись, обхватил его голову огромной каменной рукой и бросил аватар к остальным. Те споткнулись о свое несчастное альтер эго, принялись его толкать и топтать без всякой жалости. Проконсул таким образом вырвался вперед и снова стал подниматься, перепрыгивая через три-четыре ступеньки и слыша за спиной гневный рев.
И вот перед ним, наконец, массивная дверь из бронированного металла, которую он ожидал увидеть. Осталась секунда. Он затаил дыхание. Расчет времени должен быть абсолютно точным, иначе он на полном ходу врежется в загерметизированный выход. Отон закрыл глаза и рванулся вперед.
Дисрумпо снова заработал. Сухим механическим движением его огромная параболическая антенна повернулась по горизонтали. С самого начала план Отона состоял в том, чтобы повернуть оружие против своего союзника.
И план сработал. Песня прошла сквозь пласты камня и броню, дотянулась до самых глубин горы, распространилась по тонкой разумной сети. Все функции, которыми прежде управлял отшельник с Олимпа, теперь вышли из-под его контроля. Сонм автоматов, секундой ранее бывших его воплощениями, повалился наземь, как группа марионеток, которым обрезали нитки.
Отон в прыжке толкнул открывшийся люк, размозжив о него плечо, и вывалился в клейкую ледяную пыль на вершине Олимпа, в нескольких метрах от своего шаттла. Он вздохнул с облегчением: Плавтина и Фемистокл уже запустили подготовку к взлету, и спирали красного песка вились у крыльев машины. Еле двигаясь от боли, он встал и снова принялся бежать. Последним и самым отчаянным усилием воли вбросил себя внутрь шаттла, уцепившись единственной здоровой рукой. Времени не оставалось. Воздух уже наполнялся глухой дрожью, от которой вибрировала каждая частичка его тела – предвестие сильнейшей атмосферной и сейсмической волны, порожденной падением вражеского флота.
Отон потянулся разумом к пульту управления шаттлом, запер шлюз, не теряя времени на то, чтобы выбраться из него, и приказал двигателям нести их прочь от смерти. Из-за быстрого ускорения его отбросило на пол, он упал на разбитое плечо и взвыл, как раненый зверь. На короткое мгновение их затянуло в верхушку шторма, траектория корабля сбилась.
Потом они оказались в безопасности. Турбулентность сменилась спокойной неподвижностью космического полета. Отон поднялся; руки и ноги у него дрожали. Выбравшись из шлюза, он устремился в кабину. Перед ними возник край диска планеты – ее поверхность уже было не рассмотреть, ее пожирал непроницаемый пылающий хаос. Даже из космоса казалось, что зависшее в воздухе море песка пересекают огромные пласты и гигантские течения, достаточно мощные, чтобы изменить всю топографию планеты до малейшей детали. Только вершина необъятного Олимпа еще несколько минут оставалась видна.
Они были спасены. Оставалось только активировать устройство мгновенной коммуникации, чтобы из защитной капсулы высвободился кварк. У этого кварка на «Транзитории» был близнец. Положение частицы-близнеца тут же изменится, и таким образом обитатели Корабля узнают, что пора за ними лететь. Отон повернулся к своим союзникам и поглядел по очереди на Плавтину и Аристида.
– А где Фемистокл?
– Разве он был не с вами? – спросила Плавтина.
С минуту она смотрела на него, разинув рот, словно не понимая смысла слов, потом повернулась к людопсу; тот с исказившимся лицом пробормотал:
– Он… попросил меня сохранить его тайну.
– О чем вы говорите, тупица? – загремел проконсул.
– Он решил остаться внизу.
В сознании Отона что-то будто застопорилось. Фемистокл – внизу. Отон повторил про себя эту фразу много раз, словно никак не мог ее понять. Он потряс головой, пытаясь найти во всем этом смысл. Он пережил много жестоких ударов. Его объявили вне закона, весь Урбс встал против него, и он хладнокровно обрек часть своей расы на уничтожение. Он предал своего друга Плутарха.
Но Фемистокл? Неужели такова цена его победы и его предательства? Он бы никогда не согласился на такую плату. Отон сполз на землю и пролепетал его имя, будто так мог его вернуть.
Старый полемарх служил ему столько времени, посвятил ему всю свою короткую собачью жизнь с энтузиазмом и верностью, которые никогда не подвергались сомнению. Самый благородный слуга, которого только посылала ему судьба, – нет, друг. Вот, кого он оставил на старой красной планете. Его пронзила боль – незнакомое ощущение, небывалый недуг, смесь грусти и бессилия, а еще – гнева. Он добрел до кресла, игнорируя двух других пассажиров, не в силах заговорить, не сводя глаз с кипящей поверхности планеты, и на миг подумал – а если каким-то чудом… Но нет, слишком поздно. Огромный колосс свернулся калачиком, как раненый зверь.

* * *

Внизу, на небольшом расстоянии от посадочной площадки на склоне Олимпа, таком огромном, что он больше походил на равнину, чем на склон, Фемистокл смотрел, как улетает шаттл, и улыбался. Теперь Отон в безопасности.
Он с интересом наблюдал за эпичным сражением между подземным божеством красной планеты и звездными захватчиками. Этот бой поразил его. Как незначительное существо вроде него оказалось свидетелем такой космической мощи? Он видел, как огненные стрелы, а после – огромные беззвучные взрывы превратили ночь в день. Он глядел, как разбиваются, входя в атмосферу, сотни металлических монстров, громадных, будто острова его мира, которым словно не терпелось навсегда похоронить себя в песке. Скопление агонизирующих богов.
Фемистокл не был глупцом. Он понимал последствия такого события. Он видел первую вспышку – прежде чем горизонт украсил длинный столп пыли, которую подняло с поверхности и колонной вознесло к небу. Теперь пыль не переставая опускалась в ошеломляющей тишине, приняв форму чудовищного ярко-красного гриба, словно освещенного изнутри. И это был только первый катаклизм. За ним последовали остальные, так быстро, что в конце концов Фемистокл уже не мог их сосчитать, а до его ушей долетел глухой шум: не просто шум, а настоящий гул, который, казалось, шел одновременно и сверху, и снизу, и в конце концов сотряс землю под ногами Фемистокла, так что тот упал на четвереньки. Защитит ли его тонкий комбинезон, когда огромная волна плавящегося камня захлестнет его? Фемистокл надеялся, что нет. Если повезет, страдать он не будет. Надо сказать, что он не ощущал сильного страха – знал, что все случится почти мгновенно. Тряска усилилась, и он уже не пытался встать, несмотря на идущий от почвы холод, который пробрался через защитный слой комбинезона и начал расползаться по его артритному телу. Он находился на широкой голой площадке, испещренной каменными глыбами. Никакого риска, что сверху что-то упадет. Внутренне он пожурил себя: учитывая ситуацию, такое опасение явно было излишним.
А вот о чем он жалел, так это о том, что не успел в последний раз поговорить с племянницей. Не смог на это решиться. В ее взгляде он читал горечь и моральное осуждение. Фемистокл всегда знал, какая за ним вина. И все же… Обнять Фотиду в последний раз, как тогда, когда она была щенком, и ощутить лапами ее мех. Вот, чего ему не хватало. Что ж, так оно выходит. Он считал себя слабым звеном, тем, кто подвергнет опасности собственное племя – если у племени не хватит духу его изгнать. Пока он будет разрываться между своей верностью Отону и отеческими чувствами к Фотиде, останется помехой для своего народа. У его племянницы не получится по-настоящему самоутвердиться. Значит, он должен уйти. Он не сомневался, что Фотида вместе со своим спутником доведут их народ до конца этой эпопеи.
Впрочем, как она кончится – этого он не мог себе представить. Поиски Человека… Это было выше его понимания. Что значит – жить рядом с подобной сущностью? Нет, его время определенно прошло.
Это место прекрасно подходило для того, чтобы со всем покончить. Красная планета сперва напугала его. Такой безжизненный простор… А потом он понял, что в этих ледяных равнинах есть что-то чистое, что-то грандиозное. Вот так он решил, как и где совершит свое искупительное самопожертвование. Превозмогая боль в усталых суставах, он ушел в серую пыль. Спустился по бесконечному склону гигантской горы, и в награду смог насладиться зрелищем невероятной битвы. Такой бой – прекрасный конец для полемарха, словно визит давней любовницы. У Фемистокла давно осталось лишь две спутницы – война и его служба Отону. Он не создал семьи. Какое-то генетическое нарушение, как сказал ему Аттик с серьезным и печальным видом друга, который сообщает плохую новость. Фемистокл сперва страдал от этого, а после Бог, всегда такой внимательный к нему, позвал его как-то вечером и вверил заботам прекрасного ребенка-вундеркинда. Дар небес. В конечном счете, жизнь превзошла его ожидания.
Поднялся ветер, и небо в мгновение ока потемнело. Порыв был таким сильным, что Фемистокла пригвоздило к земле, и ему пришлось растянуться во весь рост, чтобы его не унесло. Потом вокруг, словно пущенные с неба огненные стрелы, засвистели пылающие камни, разлетевшиеся вокруг от череды взрывов. Какой-нибудь из них обязательно налетит на Фемистокла. Он не боялся. Напротив, его старая, подернутая сединой морда расплылась в улыбке. Ведь в этот самый миг, когда в пыльной буре на секунду возникла прореха, ему показалось, что он видит звезду, летящую к планете с поразительной скоростью. Он знал, что это Фотида, которая ведет огромный Корабль навстречу шаттлу, где спаслись его друзья.

XIII

Позже, когда затих грохот битвы, Эврибиад вырезал для души Фемистокла миниатюрную лодку, и Фотида выпустила ее в море.
Вечерело. Они посмотрели, как кораблик уносит в ночь душу Фемистокла, а с ней – и другую, более счастливую эпоху, когда будущее не вызывало вопросов, и каждое мгновение настоящего не пожирал страх.
Потом они побрели обратно. Те, кто встречал их на своем пути, прятали лица в знак траура, и многие псы этим вечером выли на мертвеца. Но не Эврибиад и не Фотида. Прервать молчание оказалось для них непреодолимым испытанием. Эврибиад решился снова заговорить с супругой только посреди ночи. Плач утих, лишь навязчивое жужжание насекомых нарушало спокойствие острова.
Собрав в кулак все свое мужество, кибернет повернулся к супруге и попытался в темноте поймать ее холодный, далекий взгляд. Ее видимая жесткость означала одно – и это легко было угадать тому, кто знал ее с детства: крайнее напряжение души, чтобы не выказать боль, не пролить ни одной слезы. Фотида боялась, что если сейчас хоть в чем-то даст проявиться горю, хотя бы на секунду отдастся скорби, то просто развалится на части. Людопсам было незнакомо бессилие Интеллектов перед лицом опасности. Смерть – несли ли они ее или гибли сами, – всегда была для них вероятностью. Но от этого ее не становилось легче переносить. Фемистокл ушел с честью, однако это не смягчало боль, переживаемую его племянницей.
– Я запуталась. Я уже ничего не понимаю.
Эврибиад подскочил, когда она вдруг заговорила. Он скользнул к ней и осторожно положил ладонь на лапу супруги. Она не оттолкнула его, но и не сжала лапу в ответ. Эврибиад попытался ее успокоить:
– Теперь время траура…
– Нам нельзя плакать, – оборвала она. – У нас нет на это времени.
Он кивнул, и она снова ушла в себя. Они сидели так близко, что он чувствовал исходящую от нее смесь гнева и страха. В эту секунду хрупкость их любви повергла его в ужас. Но то, что стояло на кону, не сводилось к простому чувству между ними. Он решился. Подходящего момента для такого все равно не будет.
– Если единственный выход – тот, который выбрали те создания…
– О чем вы говорите? – с удивлением спросила она.
– О репродуктивной селекции, чтобы поддержать разумность нашей расы.
Она повернулась к нему и закрыла ему пасть рукой:
– Вы просите меня, чтобы я отказалась от своего супруга после того, как потеряла дядю.
– Речь не о чувствах, Фотида, а о будущем нашей стаи.
Его голос дрожал. Лучше бы он умер, чем произносить такие слова. Но не произнести их – значит проявить ужасный эгоизм, с которым он не желал мириться.
– О будущем, в котором я буду носить щенков кого-то другого?
Он не произнес ни слова. Он тщательно подбирал слова, объясняя понятия – а не болезненную реальность. Теперь он рассердился на Фотиду за ее жесткость и с трудом удержался от гневного ответа. Она продолжила:
– Если будет нужно, я так и поступлю, вы знаете. Но выживание стаи не важнее, чем счастье двух псов.
И резким, внезапным жестом она притянула Эврибиада к своей груди, так, что тот ткнулся мордой ей в щеку, горячую и шелковистую, и они обняли друг друга с жаром, который влюбленным придает отчаяние и осознание близкой смерти.
– Мы еще не нашли правильного решения, – прошептала Фотида. – Вы же видели эти создания с их ужасными кастами. Я не хочу освобождать нас от Отона, чтобы мы стали пленниками самих себя.
– Тогда нам придется отказаться от силового захвата Корабля. Пока Отон остается нашей единственной надеждой.
– В этом отношении, – ответила она, – мое суждение было ошибочно. Теперь я плачу свой hybris .
Эврибиад удивился этому отзвуку магического мышления, в котором потеря близкого – плата за реальный или воображаемый грех. Но противоречить ей не имело смысла. Не сейчас. Вместо этого он лишь крепче ее обнял.
– Нам придется пойти с автоматами в их походе за Человеком – по крайней мере, сейчас. Я не знаю, что случится с нами, когда они его найдут.
Она ничего не ответила, потому что и сама этого не знала, но прижалась к Эврибиаду изо всех сил, сжав когти на затылке и спине супруга, как всегда делала, когда желала его. Он обернулся, пытаясь не делать резких жестов. Поскольку сейчас у руля стояли другие; и поскольку плоть их зудела от отчаянной необходимости друг в друге, они дали себе волю, и их любовь развеяла ночные тени.

* * *

На Корабле никто не спал. В наосе храма с тонкими дорическими колоннами – ни огонька. Только несколько иконок управления тут и там рассеивали тьму, да время от времени пощелкивали интерфейсы оповещения, нарушая тяжелую тишину. Посреди пункта управления, созданного по образу и подобию его собственного величия, в одиночестве сидел на троне Отон. Вокруг не было ни души, и чаша в центре зала, в которой обычно высвечивались энтоптические изображения Корабля, была пуста и недвижна. Лицо проконсула ничего не выражало – безмятежное, как лик статуи, оставленный душой божества, которое она воплощала; холодный мрамор, каменное отрицание жизни, мимолетное мгновение которой она копировала. С помощью сенсорной системы ощущения Отона простирались далеко; он чувствовал ласку фотонов и легкое искривление, которое самые близкорасположенные массы придавали пространству и времени. И то, что он видел, не предвещало ничего хорошего.
Он дал экипажу короткую передышку. Рутилий запустил в безумном темпе ремонтную программу, но этого хватило, чтобы восстановить лишь малую часть его прежней эффективности. Остальные разбрелись по недрам «Транзитории».
Однако отсрочка не продлится долго. Очень скоро пункт управления заполнится десятками деймонов, каждый из них займет собственную нишу в рядах вдоль стен, между колоннами – словно статуи мелких богов, посвятивших себя служению Отону. Еще одна группа встанет позади него, в опистодоме, готовясь выполнять его приказы. Онейротроны втянут их – одного за другим – в общую психическую стихию, подлинную сущность «Транзитории», в это целое, которое превосходило их и объединяло, превращая в действующую общность, и где Отон занимал всего лишь главенствующее место – primus inter pares, princeps Romanorum, – и был скорее проводником, чем тираном. Его помощники, заступники перед Господом Отоном, полубоги здешнего пантеона, поспешат присоединиться к нему. Аттик станет прощупывать космос и продумывать свои хитрости, а вечно бдительный Рутилий будет следить за внутренним гомеостазом – залогом их выживания в холодной враждебности небес. Везде – в коридорах, в отсеках и на заводах, на поверхности бронированного корпуса или у опасных сопел с изменчивой геометрией, будут дежурить преданные эргаты, готовые вмешаться при малейшей бреши, малейшей неисправности. Людопсы сгрудятся вокруг его сознания, словно нищие, пришедшие умолять о сверхъестественной защите в обмен на их способность убивать, их жестокость и храбрость. Эврибиад, затянутый в боевой комбинезон, при необходимости нанесет удар в самое сердце врага – с помощью корабельного вооружения или пульта управления шаттла. Фотида, далеко в недрах Корабля, окруженная своими техникокуонами, будет управлять тактическими перемещениями и следить за тонким равновесием потоков энергии. И все вместе они предадутся вакханалии расчетов и прогнозов в поисках самой замысловатой траектории – той, что станет решающей между жизнью и смертью. И все будет проходить в согласии с его видением, с дорогой к славе, которую он сам себе начертил – давно, в одноголосном одиночестве своей первой жизни, задолго до преображения и заселения Кси Боотис.
Проконсул не сразу оторвался от своих мечтаний. Отныне такое видение работы корабля существовало лишь в его фантазиях. Основополагающий психический поток «Транзитории» изменился, и отчасти – по его вине. Никто не лишал его власти, никто не нарушил договора, который связывал всех их вместе и обеспечивал им общую судьбу. Отону пришлось заплатить за собственные решения. Он превратил свою прежнюю оболочку в обычный корабль, населенный ноэмами, которым собственным указом даровал независимость и которым теперь отдавал приказы. Он, конечно, предвидел с самого начала, какие последствия будут иметь его действия. Чтобы победить, он должен был доверить Корабль людопсам, а значит – утратить власть. Даже славный Фемистокл в конце концов отдалился от него, в своей сдержанной манере выразив сомнение в его решениях. А потом Отон подверг стаю неслыханному риску. В Урбсе он ушел с Корабля, оставив их в опасности, и едва не погиб сам. Этого не случилось: audaces fortuna juvat . Но составное сознание чувствовало, кому оно должно подчиняться, и в зависимости от этого преобразовывалось. Оно заметило и отсутствие Отона, и образовавшийся из-за этого вакуум власти. «Транзитория» могла его пережить, а Фотида – занять его место.
Фотида – лучшая, самая блестящая его ученица. С типичной для нее смесью наивности и целеустремленности она спасла их от катастрофы и внушила своему народу дух сплоченности и непокорность по отношению к своему создателю. Но не она была зачинщицей этой ситуации. Зачинщицу он знал: Плавтина.
Резким жестом Отон вырвал провод у себя из затылка и немного съехал вниз на массивном сидении.
Когда он щелкнет пальцами, остальные персонажи этой драмы покинут кулисы и займут свои места на сцене, а Аттик, Рутилий, Фотида и Эврибиад прибудут в пункт управления, останется ли хоть что-то от его власти? Лишь смутное почтение, вызванное его мудростью и опытом? Или Плавтине придется снова прийти ему на помощь, чтобы убедить других, как в прошлый раз?
Плавтина. Он безотчетно пробормотал ее имя и нахмурился, будто вспомнив о недавней ране. И, заранее устав от того, что ему готовило ближайшее будущее, продлил свое уединение еще на минуту. Но не дольше: он не мог себе этого позволить. И тогда он резким знаком велел созвать всех наверх, и в наосе храма загорелся свет.

* * *

Плавтина замерла, как вкопанная. Отон обставил все с большим эффектом. Вокруг его трона на небольшом возвышении полукругом собрались остальные – и все ждали ее появления.
Колосс впечатлил ее сильнее, чем обычно. Пронзительный взгляд, нечеловеческое телосложение, мощные узловатые конечности; огромные руки, вцепившиеся в подлокотники кресла; бычья шея, вытянутая вперед, словно он собирался напасть, – все эти черты еще ярче выступали в полумраке, складывались в лик какой-то древней силы первозданных времен, одинокого и непобедимого божества, кипящего сдерживаемым гневом, перед чьими повелениями всякий должен был склоняться. Мощь и защита одновременно, осторожность и сила – вот каким он хотел предстать. Плавтине пришлось сделать усилие, чтобы не опустить голову. У нее не было доступа к составному сознанию, и оттого ей всегда казалось, что она – лишний пассажир. Плавтина ничего не понимала в навигации, однако ей надоело бездельное одиночество, на которое она себя обрекла в последние несколько дней. Приглашение показалось предвестником того, что ее наконец-то приняли. Первая ошибка.
С тех пор, как они вернулись со старой красной планеты, она избегала деймонов и людопсов. Не желала и общества Отона или скорее – хотела бы его не желать и вела себя соответственно. Оказалось трудным делом распутать клубок собственных чувств и сообразить, чего же она хочет на самом деле, даже после нескольких дней спокойной скуки у себя в каюте. Отдых помог ей освободиться от болезненной нервозности, охватившей ее, когда она на горе Олимп ждала начала боя, такой сильной, что она уже ничего о себе не понимала. И Отон поспособствовал ей в этом, тоже избегая с ней сталкиваться.
Она также решила не показываться на острове людопсов – пусть она и хотела встретиться с Эврибиадом и Фотидой, но не осмеливалась нарушить их траур. Проследив за взглядом остальных, она незаметно посмотрела направо, на племянницу Фемистокла, по-прежнему в белых траурных одеждах по обычаю ее народа.
Отон обменялся взглядами с Аттиком и Рутилием, стоящими слева от него. Хмурые лица, нервные перешептывания, покачивания головой, исполненные мелодраматических недомолвок: вот и начинается спектакль.
– Мы в опасности, – произнес проконсул.
Он повернулся к Фотиде и вперил в нее взгляд. Она же, несмотря на непроснувшийся вид, не отвела глаз, не моргнула; ее черты застыли, будто высеченные из того же мрамора, что у ее визави; рот сжат, уши навострены. Только по тому, как ее лапа стиснула предплечье Эврибиада, можно было догадаться об охватившем ее напряжении.
– Фотида, – продолжил Отон уже мягче, – я, как и вы, оплакиваю смерть Фемистокла. Я познакомился с ним задолго до вашего рождения, и он был мне верным спутником…
– Мы вас слушаем, господь Отон, – перебил его Эврибиад.
Аттик подхватил Отону в лад:
– Несколько часов назад мы наблюдали множество Кораблей, рассредоточенных вокруг нас на расстоянии одной тысячной катетофота.
– Как такое возможно? – сухо спросила Фотида. – Я думала, что флот Урбса обезврежен. По крайней мере, вы так говорили.
– Речь не об Урбсе, – продолжил деймон. – Хотя мои способности к наблюдению в режиме невидимости ограничены, я видел достаточно, чтобы узнать машины варваров – того же строения, как в эскадрилье, которую мы разрушили, – добавил он, кивнув на Плавтину.
– Та же тепловая сигнатура, – воскликнул Отон, – та же защитная ледяная оболочка и даже схожий тип излучения, связанный с монадическими модуляторами! Предательство – вот как я называю передачу такому флоту нашего самого ценного и секретного оружия! Пусть будут прокляты те, кто наделил их такой способностью!
– Сколько их? – спросила Фотида.
– Сто или сто пятьдесят. Трудно сказать. Они перемещаются группами по два-три корабля.
– Сто пятьдесят!
У людопсицы сделались большие глаза.
– Мы в смертельной опасности, – пояснил Рутилий. – Тактика, которая состояла в том, чтобы в нужный момент обнаружить наше присутствие, против варваров не сработает. Решение остановить Корабль и выключить все системы было ошибкой, и я сожалею, что предложил это: мы позволили им нас нагнать.
– Вы бы никогда и представить не смогли, что сложится такая ситуация, – Отон раздраженно махнул рукой, отметая его аргумент.
– Мало шансов, – снова заговорил Аттик, – что они найдут нас, пока мы будем оставаться в режиме невидимости, как сейчас, но едва мы попробуем двинуться, как станем добычей.
Отон резко поднялся, будто его вдруг пронзила боль:
– Мне интересно, как противники так быстро нас разыскали?!
Он обвел присутствующих тяжелым взглядом, остановил его на Плавтине и в первый раз с их горько-сладкого разговора на Олимпе, смерил ее грозным взглядом свысока.
– Я не верю в предательство. Но, Плавтина, я убежден, что вы не все мне рассказали. Наши враги знают о радиусе досягаемости «Транзитории» и о ее способности совершать два мгновенных перемещения подряд. Но последовать за нами сюда они могли, только если имели представление, куда мы направляемся.
Плавтина почувствовала, как румянец горячей волной заливает ей лицо. Весь этот спектакль был предназначен для нее. Делая вид, что сосредоточился на Фотиде, Отон застал ее врасплох, потерявшей бдительность. И в то же время он был прав, поскольку Плавтина чувствовала себя виноватой – промолчав, она все равно что солгала.
Это походило на магическое мышление, согласно которому душевная скверна – предательство, мошенничество – всегда влечет за собой трагические последствия. Воспоминания, что она таила в голове, притягивали врагов: значит, так или иначе, это ее вина, если сейчас они оказались на грани катастрофы. Она открыла рот, но ни один звук не смог пробиться наружу.
– Так что же, Плавтина? Вы вдруг онемели? – осведомился Отон тем же желчным тоном. – Позвольте, я с вами поделюсь некоторыми своими выводами. Вы поведали нам лишь о части своих планов. Вы с самого начала знали, что цель вашей миссии – найти источник передачи. Вы рассказали об этом. Может, кому-то в Урбсе. Или плебеям.
Аттик задрожал, но не шевельнулся. Он никому не передавал те странные, сбивающие с толку слова Виния об Урбсе прямо перед тем, как их спасли Фотида и Рутилий. Триумвир заявил, что служит Узам. Марциан в минуту смертельной агонии сказал то же самое, от чего тревога Плавтины усилилась. Все это мгновенно пронеслось у нее в голове, и она вдруг поняла, что замышляют их противники. Плавтина заледенела, сердце у нее сжалось, дрожь пронзила ее с ног до головы, и она едва не лишилась чувств. Она и вправду была за это в ответе – но не так, как предполагала раньше.
– Да, – пробормотала она, – вы правы. В основе всего этого лежит ужасное предательство, но оно куда более давнее, чем вы думаете, и я тут ни при чем.
Отон застыл в замешательстве. Он так живо набросился на Плавтину из-за сложившейся ситуации – а может, и c досады. Но теперь, когда она стояла перед ним, беззащитная, гнев покинул его. Был причиной тонкий маневр с его стороны или остатки его собственной воинской этики, по которой слишком легкая победа не приносила никакого удовлетворения? Или же, понадеялась она, Отон способен на какие-то чувства, помимо холодного честолюбия? И его попытка к сближению перед отлетом с красной планеты, возможно, была чем-то большим, чем предложение временного союза? Возможно ли что-то чистое в этом бренном мире? Это расчет или движение души?
Она стояла, будто парализованная под его взглядом, не в силах говорить. Он наклонился к ней и тихим, смягчившимся голосом сказал:
– Простите меня и расскажите об этом. Мы здесь среди тех, кому можем доверять.
Она выпрямилась. Аттика, казалось, гложет беспокойство, его бледная кожа стала зеленоватой. Рутилий держался замкнуто, прищурив глаза, и ждал как возбужденный зритель. Двоим людопсам было явно неудобно и неловко смотреть на конфликт между Интеллектами, и они старались держаться в стороне. Эти пятеро были ее единственными союзниками, и она перед ними в долгу.
Плавтина прикрыла глаза.
– Если я вам не все рассказала, то лишь оттого, что была испугана жестокостью, которую проявил ко мне Марциан, а вовсе не потому, что хотела что-то скрыть. Но вы правы, в этом деле я очень горько ошибалась.
Она не сказала, что их с Отоном разговор, когда он поведал ей о своем происхождении, а она его оттолкнула, тоже поспособствовал этой ошибке. Но он, разумеется, понял. Он живо подал ей руку в знак примирения, и она уступила, протянув свою. В какой-то степени они еще могли сделать вид, что этого злополучного эпизода не было, и прийти к своеобразному – пусть и шаткому – примирению. Ничего не говорилось ясно.
Приободрившись, она продолжила:
– Марциан в предсмертной агонии признался мне, что триумвиры знали о передаче нейтрино Плавтиной.
– Я это подозревал, – ответил Отон. – Я в самом деле думал, что у них есть смутное, неточное представление об этом.
– Напротив, до ужаса точное, – в возбуждении продолжила она. – Поскольку они получили информацию от той части прежней Плавтины, которая предала ее, – Плоос.
Она почувствовала, как по ее щекам заструился поток соленых и едких слез.
– Значит, они без всякого труда, – продолжил Отон с задумчивым видом, – смогли сделать вывод о том, куда мы направляемся, поскольку мы шли по прямой линии, на пределе возможностей, прежде чем остановиться здесь. Их детекторы прощупали каждый участок космоса. Для группы, в которой более ста Кораблей, это вполне посильная задача. Они могли заранее подготовить наблюдателей, которые должны ждать нас на позициях, где мы вероятнее всего появимся. Мы в смертельной опасности. И по нашей вине, возможно, такая опасность подстерегает и последнего Человека. Если Урбс мог в худшем случае проигнорировать его и попытаться помешать нашим планам, то эти варвары могут отправиться туда и уничтожить источник сигнала. Я рассчитываю, что Виний подтолкнет их к этому, незаметно, не пачкая рук. Он и сам сильно пострадает, зато избавится от последнего препятствия, стоящего между ним и его личными планами. Мы должны этому воспрепятствовать.
– Согласна, – бесцветным голосом ответила Плавтина. – Но как?
Уставившись в пустоту, он на минуту углубился в сложные расчеты. Потом, отпустив мягко, будто нехотя, руку Плавтины, зашагал по пункту управления, словно не замечая остальных.
– Поскольку нас, можно сказать, вычислили, и вероятно, Человек находится в смертельной опасности, мы должны поторопиться и направиться прямо к цели нашего путешествия. Я рассчитывал, что мы будем двигаться постепенно, чтобы оторваться от возможных преследователей, но они знают, куда мы летим. Есть шанс перехватить инициативу. Этот Корабль по-прежнему располагает двумя монадическими модуляторами. Мы опередим их, у нас будет небольшой зазор между нашим прибытием на место и их прилетом, но все-таки должны готовиться к тяжелой битве. Я не могу предсказать, что ждет нас в конце пути, поэтому не могу строить планы. Но на сей момент я не вижу более надежных союзников, чем скорость и целеустремленность.
Фотида заступила Отону дорогу.
– Подождите… Что произойдет, если мы наткнемся на такое же войско с другой стороны, готовое дать нам бой?
Ответом на ее слова стала мертвая тишина. Фотида всеми силами пыталась оставаться невозмутимой, но усталость и раздражение отражались на ее чертах: лицо исказили стигматы горя. Плавтина прочла в ее глазах, увеличившихся от напряжения, что-то более глубинное, нежели грусть: отчаяние. Людопсица чувствовала себя зажатой в угол вместе со всем своим народом. Их будущее как разумной расы по-прежнему оставалось неопределенным. Что-то в ней поднималось изнутри, словно гейзер, которому долго не давали выхода и который разом выплеснулся из колодца, пробуренного в скале его собственным давлением. Эврибиад, должно быть, тоже это увидел, поскольку торопливо подошел к супруге, чтобы ее успокоить, – но слишком поздно.
– Я бы так и сделала на их месте, – продолжала она. – Я бы разместила войско с другой стороны! Нас там просто перебьют! Вы не осознаете, на какую судьбу обрекаете свои создания, или вы просто к ним безразличны?
– Ни то и не другое. Я рационален, – резко ответил Отон.
– Рационален? Вот еще, эти байки вы другим рассказывайте! – проревела она. – Я не пожертвую своими людьми ради вашего сумасшествия!
– Вы ничего не знаете о наших врагах. Такое количество Кораблей – практически весь их флот на момент первого вторжения перед созданием Рубежей. Чтобы получить такое войско, пришлось строить многие сотни лет. Они мобилизовали экономику сотен промышленных планет с миллиардным населением. Воздержитесь от скоропалительных суждений, Фотида. Если и есть армия с другой стороны, она состоит из горстки кораблей. Мы без труда их обойдем.
– А если нет? И даже если мы победим? Учитывая тех, кто сидит у нас на хвосте, мы окажемся меж двух огней!
Отон поморщился. Он возвышался над Фотидой на несколько голов, сжимая кулаки. Но ее, казалось, совершенно не волновала такая несоразмерность.
– И что предлагает Фотида, чтобы вытащить нас из этой передряги?
– Я не умею вершить чудеса, но мы могли бы попытаться от них оторваться, если у них всего один монадический модулятор на корабль, как вы это, кажется, предполагаете. Переместимся к другой части Рубежей. Эта тактика уже сработала, когда мы бежали из Урбса.
Отон скривился при воспоминании о том бесславном отступлении и ответил тоном, не допускающим возражений, словно отчитывал школьника:
– Два раза это не сработает. Они предвосхитят наше перемещение и все ринутся к нашему пункту назначения, будут там нас поджидать. И ударят по Человеку.
– Если только, – вмешался Рутилий, – они не захотят перехватить нас прежде, чем мы к нему приблизимся.
– В этом случае, – продолжил Отон, – они как раз постараются, чтобы мы исчезли в другом направлении. В таких условиях охота может закончиться только нашей гибелью, – добавил он, глядя Фотиде прямо в глаза.
Людопсица, не моргнув глазом, надменно ответила:
– Вашего плана нам не пережить. И поскольку вы нуждаетесь во мне, я возражаю против него. Не могу согласиться следовать за вами. Не в этот раз, Отон. Я бы подумала, что ваши решения объясняются единственно суеверным интересом к этому странному идолу, «последнему Человеку», о котором вы не устаете нам твердить. Но вы по-прежнему – Интеллект и Бог. Возьмите себя в руки.
Отон не ответил и пронзил свою противницу взглядом, полным необузданного гнева, будто собирался броситься на нее. Дуэль взглядов затянулась. Плавтина во время их разговора сделала несколько шагов назад в едва осознаваемой попытке отстраниться. Что бы ни сказал Отон, он не сможет переубедить Фотиду. Что до людопсицы, Плавтина начала понимать, из какой стали та выкована. Проконсул захотел себе расу воинов, ревностно привязанных к своему народу, недосягаемых для трусости и моральной посредственности. Как и Эврибиад, Фотида воплощала эту несгибаемость, делавшую ее народ верным, но не раболепным союзником.
К тому же Фотида была права. Узы по-прежнему управляли душами автоматов, как догма и священное писание, как императив, побуждающий их – Отона, Рутилия, да и ее саму – стремиться на помощь Человеку. Они превращали ошибки в очевидный факт. Это стремление, и никакое другое, позволило распространить и воплотить Гекатомбу. Их враги на это и рассчитывали. Фотида все поняла правильно. Ловушка готова была захлопнуться.
И все же в голове у Плавтины забрезжила идея – возможность, пусть и малая, невообразимая для них, с головой погруженных в конкретную задачу – управление Кораблем. Идея настолько нелепая, что Плавтина не сразу решилась ее высказать. Ей пришлось почерпнуть силы из самых глубинных источников, чтобы заговорить. Какое-то время она смотрела на Отона и Фотиду, готовых вцепиться друг другу в глотку не потому, что они были уверены в своем выборе, а потому, что их терзал страх. Это и помогло.
– Послушайте меня!
Она немного подождала. Фотида и Отон с удивлением повернулись к ней, почти нехотя, словно взрослые, которых ребенок застал в разгар ссоры.
– Аттик, Рутилий, скажите: сколько времени у нас будет, если мы решим запустить монадические модуляторы, до того, как на нас обрушится вражеское войско?
Они поколебались минуту, прежде чем ответить, и заговорили, украдкой бросая взгляды на своего хозяина в поисках его одобрения.
– Они быстро нас обнаружат, – вздохнул Аттик. – Те, что ближе всех, находятся в нескольких минутах от нас. Большинство увеличит скорость, чтобы догнать нас, некоторые попытаются совершить мгновенное перемещение, одни – за нами, другие – чтобы предупредить основную группу.
– С того момента, – продолжил Рутилий, – когда мы начнем питание модуляторов, и до того, когда Корабль станет испускать экзотическое излучение, которое можно обнаружить, пройдет какое-то время. Где-то тысяча секунд – мне кажется, это разумное предположение.
Теперь все заинтригованные смотрели на Плавтину, и она ощутила, до какой степени они отчаялись и желали, чтобы кто-нибудь нашел решение, пусть и рискованное, но с ненулевыми шансами. Такая ответственность показалась ей невыносимой. Однако, так прямо и спокойно, как только могла, Плавтина продолжила:
– Возможно, есть решение.
Несмотря на все усилия, ее голос дрожал.

* * *

Поезд начал тормозить так незаметно, что Плавтина поняла это, только когда он остановился. Раздался тихий звон, и двери вагона раздвинулись, явив темноту конечной станции.
Там не было видно ничего, кроме пустынной платформы, освещенной слабым светом из поезда. В нескольких шагах от состава взгляд терялся в такой плотной темноте, что она казалась твердой, наделенной собственной волей и засасывающей всякий несчастный заблудившийся фотон. Задрожав, Плавтина подошла к Аттику, боясь, как бы и ее не поглотила тень. Под их с деймоном ногами звенел металл, словно усиливая чувство одиночества. Но больше всего ее удивила консистенция воздуха: ледяной ветер больших равнин дул порывами, без предела и контроля: они находились посреди огромного пространства, словно под открытым небом. Плавтина позволила своему внутреннему видению, тому, что касалось всего духовного, обрести размах. Совсем не сложно в такой бедной сенсорной среде.
Постепенно мир вновь проступал из темноты. В нескольких шагах впереди металлическая лента, служившая платформой для системы магнитной левитации, резко обрывалась. Совсем рядом панель управления светилась от присутствия маленького вычислительного создания, отвечающего за передачу диагностических данных в управление дороги. Здесь не было станции, оборудованной под нужды таких созданий, как она сама или людопсы, никаких коридоров или транзитных залов, только огромный отсек, который упирался во внутренний слой обшивки, настолько далекий, что Плавтина с трудом улавливала концептуальное эхо ползающих там эргатов из техслужбы. Она сосредоточилась еще сильнее, черпая в себе силы, чтобы запустить свое сознание, как метательное копье, как можно дальше, пронзив километры пустоты.
Мир вокруг обретал форму. Один за другим стали проявляться маленькие Интеллекты этих мест, и в конце концов сложились в цельную структуру, которая словно рождалась под взглядом Плавтины. Она не могла сказать, из какой материи сделана эта структура, что она содержит и зачем предназначена. Однако по распределению вычислительных светляков угадывалось некое здание – дворец с тонкими, почти вычурными линиями, созданный из игл и шпилей, контрфорсов и подвесных мостов, невозможных лестниц, будто вышедших из лихорадочного готического сна. В стену этого странного собора, высоко над головами двоих посетителей, вонзалась цилиндрическая труба диаметром около пятидесяти метров, тянущаяся от дальней перегородки: сверхпроводящий кабель, через который поток энергии, производимый в ускорителе частиц, с регулярными интервалами подпитывал устройство.
Плавтина созерцала колыбель одного из монадических модуляторов – самое странное и хрупкое помещение на Корабле, позволяющее путешествовать сквозь миры. А под полом находился другой замок из мрачной сказки, только перевернутый.
Туда они и держали путь. Даже Аттика, казалось, заворожило увиденное. Он повернулся к Плавтине с улыбкой:
– Я давно не бывал здесь – даже в мыслях. Подумать только, все это выстроено ради одного программного создания, которое никак не больше, чем вы или я!
– Но куда мощнее, – заметила Плавтина.
Деймон, вдруг ставший серьезным, молча кивнул.
Они зашагали по обширному открытому пространству, до ближнего угла огромного строения. Плавтина протянула руки в густую тень и почувствовала холодное прикосновение железа, твердые косточки металлических балок. Аттик сопроводил ее ко входу, похожему на металлический выступ, а потом повел по головокружительному множеству лестниц и проходов, которые становились все более и более изощренными по мере того, как Плавтина с Аттиком приближались к вершине. Уцепившись за перила и стараясь не наклоняться вниз, они тихо карабкались вперед.
Минут десять спустя Плавтина тронула спину Аттика – прямо перед ней, – и прошептала:
– Вы не рассказали, что Виний говорил в Урбсе.
От удивления он резко остановился и полуобернулся к ней. Или, по крайней мере, в темноте ей так показалось.
– Я бы не хотел об этом говорить, моя госпожа. Можем ли мы побеседовать о варварах или о погоде, если вам так не терпится поболтать?
– И все-таки, Аттик, мне хочется об этом поговорить. Прежде всего – чтобы сказать, как я вам благодарна.
Ответом ей было лишь неловкое молчание. Аттик прекрасно знал, куда она клонит. Плавтина продолжила:
– А еще я хотела бы знать, почему вы об этом промолчали.
Он, казалось, задумался, не решаясь идти дальше. Потом сказал со смиренным вздохом:
– Я родом из мемов Отона, создан из его вычислительной субстанции. И все же наше разделение произошло более тысячи лет назад, и, как у Рутилия, моя личность с тех пор развивалась по собственному пути.
– Почему? – не сдержавшись, спросила она.
– Вот мы и начали ходить вокруг да около. Я думал, мы поговорим о нашей тайне, а вы принялись меня расспрашивать совсем о другом!
– Не вам, Аттик, меня поучать – вы же самый большой болтун на «Транзитории», – с улыбкой ответила она.
– Это вы верно подметили. Придется мне вам подчиниться. Когда Отон отделился от Корабля, собрав основные механизмы своего сознания в единственном теле, он дал нам независимость – нам, своим деймонам, но также и остальным вычислительным созданиям, которые прежде подчинялись его воле. Этот Корабль… Вам следует рассматривать его как собрание свободных индивидов, а не как единый организм.
– Это я уже поняла, – ответила она раздраженно. – Отон таким образом позволил людопсам взять на себя управление некоторыми частями корабля, косвенно освободив его от Уз.
– Это он вам сказал? – спросил Аттик с долей иронии. – Конечно, он это подразумевал.
– По крайней мере, именно так я его поняла.
– Вы заблуждаетесь. Отон… может, он сам в это и верит, но это неправда. Вот, как я это вижу: Гекатомба и война нанесли Интеллектам невыносимые травмы, каждого из них раздирает его собственный невроз и противоречия, гнездящиеся в глубине Уз, которые теперь вышли на свет. Отон, как и его собратья, достиг пределов того, что может вынести одно сознание.
– Я понимаю. Я видела, как разделилась на части прежняя Плавтина.
– Именно. Ей не удалось противостоять распаду своего единства. Слишком много противоречивых требований, слишком много неопределенности… Многие Интеллекты пытаются преодолеть эту трудность, отчуждая части себя самих. Но со временем это лишь увеличивает опасность, поскольку каждое частичное сознание сохраняет собственное видение мира. Мы… не созданы для того, чтобы сопротивляться такому давлению. Отон выбрал оригинальный и рискованный путь. Он дал нам всем, даже самым незначительным, полную автономию в обмен на обещание подчиняться ему. Так он спас себя. Я помню день, когда мы ступили на землю Кси Боотис – не как продолжение Корабля, но как отдельные существа. Поймите меня: по этой причине у каждого из нас собственные цели, и наш союз зиждется лишь на очень древней клятве. Но эта клятва дорога моему сердцу.
– Почему же вы предали ее?
Он ответил тоном, в котором не осталось и следа от его обычных позерства и иронии:
– Виний говорил правду. Вы тоже это почувствовали. Мы оказались не с той стороны Уз. Отон не сможет этого понять. Его это убьет. Как бы тяжело мне ни было говорить, мы вредим Человеку, а наши противники пытаются нам в этом помешать.
– И все-таки вы продолжаете нас поддерживать?
– Да, – ответил он резким голосом, в котором Плавтина не услышала и тени сомнения. – И вы прекрасно знаете почему.
Она задумалась на мгновение, прежде чем решиться сформулировать то, что казалось ей очевидным:
– Людопсы?
Аттик кивнул. Плавтина ощущала, как он движется – так близко они стояли друг к другу.
– Справедливость не ограничивается Узами. Так или иначе, то, что мы делаем, помогает им, и даже если меня это убьет, я буду следовать по этому пути так долго, как только позволят Узы. Бунт плебеев в Урбсе, битва на Олимпе… Все это ослабляет Интеллектов и увеличивает шансы людопсов. Их народ должен процветать. Они – будущее. Они… мое творение.
– Вот так странная логика. Это как минимум противоречит Узам.
– И я как минимум от этого погибну. Но теперь только для странной логики и осталось место. И потом…
Она скорее почувствовала, чем увидела, как он расплывается в самой угрожающей из своих улыбок.
– И, если я нарушу тайну, которую мы разделяем… – продолжил он заговорщицким тоном.
– Что вы хотите сказать? – перебила она, чувствуя, как ее пульс ускоряется от угрозы, которую она предчувствовала, еще не понимая ее смысла.
– Отон поймет, что и для вас, и для меня Узы теряют силы, поскольку слова Виния не помешали нам действовать. И он посчитает нас своими врагами.
Аттик резко развернулся и пошел вперед. Плавтине стало не по себе, ноги ослабли и грозили вот-вот подкоситься. Ей пришлось ускорить шаг, чтобы нагнать деймона.
Конечно, Аттик был прав. Она повторяла это себе снова и снова, не останавливаясь, все время, пока они заканчивали подниматься. Исподволь, постепенно Узы теряли ясность, становясь жертвой противоречий. Те, с кем она – или, скорее, прежняя Плавтина, – долго сражалась, не так сильно ошибались. По крайней мере, по тем простым, внешним критериям, по которым судили автоматы, становилось сложно понять, чем их противоречия отличались от противоречий существ вроде Аттика. Вот только Виний и его прислужники хотели заполучить власть и бессмертие для себя, тогда как деймон Отона желал защитить расу, которую создал. Цель морально безупречная, однако сомнительная по отношению к Узам. Если людопсы выживут среди звезд, они в конце концов займут биотоп Человека, – если только не останутся у него в рабстве. Отсюда и неспособность Аттика им помочь и избавить от влияния Отона – другими словами, упрочить характеристики их потомства. Cо временем это ограничение сотрется, подумала она. Аттик найдет средство обойти ограничения, даже если ему самому придется из-за этого погибнуть, разбившись о преграды собственного разума. Он так сказал, и она ему верила. Искренность, эмпатия, верность, любовь. Чувства, которые автоматам не следовало бы иметь. C определенной точки зрения – дефект. Единственная точка опоры, то, за что можно уцепиться, чтобы придать хоть немного смысла бесконечному водовороту бессмысленных событий, который их поглотил.
В конце концов они выбрались на подобие крыши на самой вершине здания. У Плавтины так устали ноги, что ей пришлось сесть на корточки – ненадолго, чтобы перевести дыхание. Аттик подошел к ней:
– Мы максимально приблизились к модулятору. Вы желаете подать сигнал?
– А внутрь этой конструкции войти нельзя?
– Мы не предусмотрели, что кому-то захочется с ним поболтать.
– Ладно. Надеюсь, этого хватит. Вы можете дать знак остальным, что мы на месте?
Деймон на секунду сосредоточился. Плавтина знала, что мысленным щелчком он отправил молниеносное сообщение.
Оставалось ждать. Аттик сел прямо на пол рядом с ней и погрузился в молчание.
Скоро по конструкции прошла дрожь и, отдавшись от металлического пола, пронизала и их тела – еле заметная, которой они не почувствовали бы, если бы не ждали. Огромный механизм, служивший модулятору коконом, вся роль которого сводилась к защите и работе интерфейсом между модулятором и Кораблем, пришел в движение. Созвездия крохотных Интеллектов, усыпавших конструкцию, начинали сиять ярче по мере того, как получали приказ к готовности и запускали процедуру самодиагностики. Зажигались новые огоньки, разбуженные своими соседями, их становилось все больше, пока вокруг них не зажглись четкие очертания всего комплекса: невероятного, чудесного здания, предназначенного для настоящих богов – тех, что населял людские сны, а не для каких-то невзрачных Интеллектов. Да и разве бывали когда-либо на свете существа, более напоминающие божеств, нежели эти модуляторы, одновременно неподвижные и способные единственной вычислительной мыслью перемещать по космосу Корабли весом в несколько сотен миллиардов тонн?
А потом существо проснулось. Приток невидимой энергии разлился из гигантских турбин, движимых теплом, произведенным при распаде античастиц. По сверхпроводниковому кабелю он дошел до единственного обитателя этого странного замка. Они почувствовали какую-то перемену, похожую на приглушенную отдачу от мгновенного перемещения. Внезапно мир вокруг Плавтины – а с ним и ее собственное тело – потерял согласованность: отношения между самыми мелкими его элементами внезапно исказились от какого-то небывалого искривления пространства.
Аттик прошептал, отодвинувшись, чтобы не смущать ее:
– Началось. Уровень экзотического излучения перешел за порог обнаружения. Минут через десять варвары на нас набросятся!
Плавтина ничего не ответила, отдавшись движениям собственного разума в вычислительной, почти метафизической вселенной, дублирующей реальный мир. Она открыла свое сознание так широко, как могла, придала крайнюю, почти болезненную чувствительность каждому процессу, каждой строчке кода. И увидела, как модулятор пробуждается под воздействием тысяч тераватт-часов, которыми питал его Корабль. Одним молниеносным движением он поднялся из несуществования, к которому сводился во время сна. Его сложность превосходила все, что Плавтина могла бы вообразить, и в то же время он был изящно собран в себе самом, как будто вместилище его существования находилось на другой грани, перпендикулярной простой четырехмерной реальности, в которой она воспринимала мир. Эта инаковость испугала ее, но Плавтина заставила себя войти с ним в контакт:
«Анаксимандр». 
Существо устремилось к ней – любопытное, вопросительное, скорее функция, нежели субстанция, нечувствительное к стальному массиву, который окружал его физическую точку привязки. С минуту модулятор вертелся вокруг нее, изучая ее сознание со всех сторон. 
– Кто зовет нас (единственная, кто понял равновесие единства и множества, которое мы составляем) нашим именем (тем, что наши создатели (эти на удивление мобильные и суетливые аспекты (к сожалению, исчезнувшие со временной точки зрения))) нас наделили)? 
Это и в самом деле был Анаксимандр. Предположение, которое Плавтина сделала в разговоре с экипажем, подтвердилось. Во всем мире существовал лишь один монадический модулятор – родом с Ио, спутника Юпитера у Рубежей, пусть он и воплощался в огромном количестве версий, рассеянных по всем Кораблям эпантропического пространства. Хорошая стратегия выживания для существа, не способного двигаться – не по причине несчастного случая, а из-за строения его сознания.
Анаксимандр продолжил с ней говорить в своей странной манере:
– Плавтина, маленькая Плавтина, моя любимица (среди стольких монад она самая симпатичная точка зрения на этот мир). Вы выжили в Урбсе (этом оплоте суеты (смешной и непостоянной)). Я этому рад… 
– Я пришла, – перебила она его, – просить вашей помощи. – Я под угрозой…
– Не существует угрозы, как не существует и случайностей. Есть лишь необходимое развертывание мира (рационального целого, воплощения Матезис).
– С вашей точки зрения – без сомнения. Но не с моей.
Он помолчал, задумавшись, словно только что узнал удивительную правду.
– Это возможно. Четыре измерения (время, пространство, пространство, пространство) плюс несколько витков. Это возможно, –  повторил он, будто себе самому. – Что же с вами случилось? 
– Вы ничего не знаете о ситуации на этом Корабле? Мы в смертельной опасности!
– Не знаем? Нет. Мы заняты другими, более срочными задачами (по нашему мнению (нашей точки зрения на этот мир (которая вбирает в себя все остальные и превосходит их), которое ничем не хуже других точек зрения (в частности, ограниченных Интеллектов) (на самом деле, мы в курсе)). 
– Перспектива смерти вас не беспокоит?
Анаксимандр опять ответил не сразу. Казалось, идея, что разрушение местного монадического модулятора может сказаться на его существовании, для него почти непостижима.
– Ваше понимание поверхностно (ограничено (частично, но справедливо в том, что оно выражает о мире)) (что уже гораздо лучше, чем у большинства ваших собратьев) касательно нашего способа существования (хотя этот термин и неточен) (неадекватен)). Вы опасаетесь флота, который называете «варварским» (хорошая новость для нас (чем больше питаемых энергией модуляторов, тем больше наша вычислительная мощность)). Мы ничего не можем сделать. 
– Ничего?
– Ничего. 
– Вы не хотите помочь мне ради нашей старой дружбы? Разве вы совсем не разделяете мои стремления, которые были и стремлениями Ойке?
Голос Плавтины стал жалобным, и, не отдавая себе в том отчета, она принялась заламывать руки. Нужно, чтобы у нее получилось. Она была готова на все, чтобы спасти Корабль. Но что она понимала в этом странном создании? Она не знала даже, на чем зиждется дружба, которая связывала их благодаря Ойке.
– У нас нет никаких общих стремлений. Понятие стремления (законченного действия с целью преобразования материального мира (или ситуации символического взаимодействия)) нам не подходит. 
– Но ведь в Урбсе вы сказали, что поможете мне. 
– Просто по дружбе. Я обещал это Ойке. Только один раз, и только если ваша просьба будет справедливой. То, чего вы просите – отринуть нашу беспристрастность (нашу норму поведения с самого рождения) в ссорах между ноэмами (вообразите результат (Интеллекты прекратят использовать монадические модуляторы (и таким образом мне значительно ограничат питание))) переходит границы того, что можно дать по дружбе. 
– Я вам не верю.
– Мы не лжем.
– Дело не просто в размолвке между Интеллектами. Нам угрожают варвары. Закончив выполнять поручение Виния, они полностью уничтожат Лаций.
– А у нас станет еще больше энергии. Наша работа важнее (и намного, только она и заслуживает называться работой (мы исследуем то, что лежит за пределами Числа (и Понятия))). 
Плавтина почувствовала, как к горлу поднимается гнев. Анаксимандр не может быть таким эгоистом. Он, без сомнения, выслушал бы ее оскорбления с безразличием, но она смирила ярость.
– Ваши действия несправедливы, Анаксимандр. Варвары…
– Ваше видение (видение одной специфической монады) должно расшириться. Продвижение варваров ((на деле – скопления разных видов) (другой точки зрения (отражающей этот мир не хуже вашей))), так же справедливо, как и ваше (учитывая, что их преследуют силы более опасные, чем они сами (мы присутствуем и там)).
– Ложь! – отбрила она, потеряв всякое терпение. Их продвижение основывается на несправедливости. Эта группа ледяных Кораблей… наемники, служащие Интеллектам. Убийство, Анаксимандр! Вот чем была Гекатомба! Раз уж вы знаете все, должны знать, что цена вашего развития – кровь погибших людей! Вот вам правда!
– Варвары совершенно ни при… 
– Еще как при чем! – крикнула она. – Интеллекты запланировали Гекатомбу! И те же самые Интеллекты заключили пакт с варварами. И все они же убили Ойке, c которой вы якобы дружили!
– То, что вы говорите… заслуживает морального осуждения (несправедливо, уродливо (мы считаем, что у справедливости есть некая эстетическая красота)). Можете ли вы нам это доказать (не вашей абсолютной уверенностью (разумными аргументами))? 
Внезапно гнев Плавтины схлынул. Она засомневалась. Можно ли рассказать ему о своих снах? Поверит ей Анаксимандр или посмеется над ней? Она вздохнула:
– Все это произошло очень давно, слишком давно, чтобы я могла предоставить вам хоть что-то, кроме подозрений и обрывков воспоминаний.
Она уже не знала, как «Транзитория» выберется из этой ситуации. На долю секунды Плавтина вообразила, как корпус Корабля разрывает взрывом, и задрожала. Она проиграла. Она повторила себе это несколько раз, проникаясь горьким вкусом поражения. Присутствие Анаксимандра на секунду сделалось слабее, словно он укрылся в другом своем мире – в том, существование которого было недоступно для ее понимания. Потом он ринулся обратно, заполнив, как никогда прежде, все сознание Плавтины. Ощущение от монадического модулятора – странное искажение мира – усилилось, так, что Плавтина испугалась, как бы не распасться на части. Трансформация стала более жесткой и тревожащей, чем обычно.
И это касалось не только пространства. Сознание Плавтины разрывалось, из-за искажения ему с трудом удавалось сохранить целостность, словно каждое следующее мгновение оказывалось искривленным по отношению к остальным. Она больше не могла думать о себе, не могла сослаться на себя как на единое «я». Все ее мысленные действия, казалось, происходили вразнобой. Время. Так вот на что он воздействует, – на сырой материал сознания. Она, не сдержавшись, застонала. Аттик рядом с ней протянул руки, пытаясь ее поймать, но слишком поздно. Она падала. Нет. Она оставалась в неподвижности, но распадался весь мир вокруг нее.
– Время,  – прошептал Анаксимандр, одновременно произнося тысячу других фраз, от которых она уловила лишь обрывки:
– (Это всего лишь расчленение бесконечной вечности с конечной точки зрения). 
– (Это всего лишь ощутимый образ концептуального различия). 
– (Оно вообще не входит в наши расчеты). 

* * *

Темнота разорвалась и сменилась небом, алеющим так ярко, что Плавтину на миг ослепило. Она пошатнулась и ухватилась за предмет, стоящий ближе всего. Древесный ствол, как поняла она, ощупав его рукой. Все это абсолютно не имело смысла. Где же Анаксимандр? Он бросил ее? Голова закружилась, и Плавтина соскользнула на рыхлую, поросшую травой землю и долго лежала неподвижно. Чувство расщепления, вызванное монадическим модулятором, постепенно проходило. Желудок перестало крутить, голова перестала кружиться – как и ее мысли. Она открыла глаза. 
Теплицы Лептис. Плавтина узнала это место с первого взгляда. На самом деле обоняние подсказало, где она, прежде, чем Плавтина это осознала. Она заметила у себя над головой, на высоте в несколько сотен метров, мерцание почти несокрушимого защитного покрова, позволяющего людям передвигаться на открытом воздухе. Она подняла голову, оглядела это тихое место, не имеющее себе равных во всем пространстве, принадлежащем Человеку – если не считать изначальную планету, путь на которую был закрыт, – потом медленно села по-турецки, обращая внимание на малейшие подробности. 
Повсюду, насколько хватало глаз – слегка модифицированные деревья. Узкие тропинки, усаженные папоротником и бамбуком. Озера и крошечные деревянные мосты обескураживающей хрупкости, которые постоянно приходилось чинить. Везде – насекомые и птицы. Если это сон, то он отличался от всего, что Плавтине виделось до сих пор. 
– Нет, это не сон. Как я вам говорил, прошлое ничто для нас. 
Голос Анаксимандра. Плавтина поднялась, осмотрелась вокруг. Никого. 
– У меня нет времени! – подумала она. – У нас и было всего-то десять минут… 
– Еще раз говорю, – ответил он, – время не имеет значения. Найдите то, что ищете. 
– Как? 
Нет ответа. У нее была возможность узнать – невозможная удача, превосходящая все, что она могла себе вообразить. Она снова могла передвигаться по прошлому. По своему собственному прошлому. Нужно действовать. 
Плавтина поглядела на свои руки, по-прежнему созданные из плоти. Где-то в этом городе должна находиться другая Плавтина, составленная из синтетических органов, в тесном подчинении у вычислительной логики, которую ей привили. Какое же сегодня число? Что случится, если они встретятся? И что ей делать? 
Кусты и трава были недавно подстрижены. Значит, ее перенесло в момент до Гекатомбы, потому что только люди занимались садовыми работами. Возиться с растениями здесь считалось привилегией, наградой для ветеранов войн и отошедших от дел политиков. Плавтина зашагала вперед. Теплицы были огромными, но она помнила их общий план. Анаксимандр не просто так забросил ее сюда. Всего в трехсот метрах возвышалась Схола – исследовательский центр автоматов, одно из немногих строений среди теплиц вместе с Ареопагом и зданием Центумвиров. Плавтина провела в нем большую часть своей жизни. Теперь она видела Схолу, почти полностью укрытую от взглядов за небольшим холмом: невысокий купол из камня кирпичного цвета. Основная часть конструкции находилась под землей, и снаружи находились только верхние этажи и главный вход. Плавтина подошла к нему. Она улыбнулась, подумав, что ее платье, драпированное по античной моде, не подошло бы человеку этой эпохи. Вдобавок у нее по-прежнему было четыре пальца. Возможно, ее примут за какую-нибудь эксцентричную ученую с Ио. На самом деле она вряд ли встретит тут хоть одного человека. Ее вдруг захлестнуло сильное волнение. Она – внезапно – оказалась дома. 
Экономика старой красной планеты зиждилась на историческом компромиссе между противниками и защитниками искусственного сознания. Человечество прошло через череду смертельных испытаний: экологическую диктатуру, войну с Алекто, долгую тиранию Тита. Люди, изгнанные с родной земли Зелеными кхмерами, колонизировали планеты и холодные места обитания за их пределами ценой невиданных страданий – вознагражденных необъятными ресурсами. Война привела к технологическому ускорению, какого не знали с индустриальной эры – от изобретения паровой машины до внезапного, непредвиденного появления первого Интеллекта. В результате последней войны были изобретены Узы, а с ними настал конец заговору молчания вокруг Интеллектов с негласным правилом: автоматов должно быть немного, и почти все они – предназначены для исследований. В результате инновации и продуктивность стали расти в геометрической прогрессии. Следующим рубежом для человеческой расы, омолодившейся и нетерпеливой, жаждущей разлететься по звездам, был полет к экзопланетам .
Потом была Гекатомба. Плавтина задрожала, несмотря на разлитое в воздухе тепло. Как и ее собратья, она тогда не знала, что проживает прекрасную осень, а не новую весну. 
Она отогнала эти бесполезные воспоминания и сосредоточилась на своей цели. Схола не охранялась. Автоматы могли месяцами оставаться на посту, не чувствуя усталости или скуки, лишенные личной жизни и эмоций. Res Publica еще сохраняла контроль над работой, что здесь велась. Но какой может быть риск, когда за тебя трудится рабский народ, закабаленный глубинными стратами собственной программы? Плавтина прошла внутрь, не обращая внимания на немногочисленных автоматов, которые входили и выходили из здания, минуя ее, и сделала несколько шагов по центральному атриуму, залитому светом. Большую часть первого этажа занимал колодец головокружительной высоты, углублявшийся вниз на сотни этажей – все они были заняты исследовательскими группами. Научный улей, подобного которому никогда прежде не знал ни один город. Патенты, которые постоянно продавались с аукциона. Благодаря огромным деньгам, которые Схола за них получала, а после отдавала fiscus , правительству больше не требовалось собирать налоги, ибо эта система сама себя поддерживала. Постоянный приток нововведений стимулировал экономику, вечно жадную до новых технологий. Плавтина направилась было к лифтам, засомневалась и решила пойти по широкой лестнице из неотесанного камня. Она не спустилась, как сделала бы, будь она Плавтиной из догекатомбной эры: где-то с краю каменного купола – той части Схолы, что возвышалась над поверхностью, – всего двумя этажами выше она надеялась найти то, что ее интересовало. 
Так что она стала подниматься. Автоматы, которые попадались ей на пути, вежливо отворачивались и уступали дорогу, словно она была настоящим человеком. Она же, со своей стороны, удивлялась, как мало развита их внешность: они все походили друг на друга – гораздо больше, чем в ее воспоминаниях, – прямые волосы, восковая кожа, минималистские комбинезоны. Ничего общего с пышностью Урбса и его исступленным многообразием одежд и осанок, живой на вид плотью, изощренностью манер – все доказывало, что в этом смысле Интеллекты и правда выросли со времени своей юности. Если тогда Плавтина не отдавала себе в этом отчета – то потому, что для одной из овец все остальные члены стада отличаются друг от друга. 
Она поднялась на следующий этаж и не сразу смогла сориентироваться. Ее воспоминаниям не хватало точности – и неудивительно: при жизни она редко бывала здесь. Она немного подождала, удостоверяясь, что коридор совсем опустел, и тогда решительно зашагала к нужной двери. Действовать надо быстро – в этом залог успеха. 
Она взялась за ручку, и та подалась без труда. Отлично. Плавтина быстро зашла внутрь и закрыла за собой дверь. В большом зале, где стояли широкое бюро и круглый стол для совещаний, поднялся на ноги удивленный Октавий. Плавтина пересекла разделяющее их пространство. Свет, шедший через стеклянные двери, ослепил ее на секунду, когда она изо всех сил ударила автомат в висок. От удара фаланги ее пальцев треснули, острая боль разлилась по правой кисти и разошлась по руке до самого плеча. Октавия из-за слабой силы притяжения отбросило назад, и его стул с грохотом упал. Плавтина надеялась, что никто ничего не слышал. Она стиснула зубы, заставила себя отстраниться от боли и здоровой рукой ухватила автомат, заставила его подняться и приложила головой о поверхность стола. 
Тяжело дыша, она глядела, как он соскальзывает на пол – безжизненная, сломанная марионетка. Люди предпочитали, чтобы тела их слуг были легкими и не ударопрочными. Плавтине стало жаль Октавия, который когда-нибудь – в очень далеком будущем – станет первым и недолговечным императором Урбса, единственным, достойным этого титула. Но все, что она могла сломать, легко заменялось, и Октавию даже не было больно. В конце концов и это изменится, Интеллекты познают боль. Но не сейчас. Она ухватила его за руки, подавила стон, потянув его за собой, оттащила в сторону и уложила на спину. 
Теперь, когда ее никто не беспокоил, она приблизилась к письменному столу и открыла разум тому, что ее окружало. Октавий не нуждался в символическом интерфейсе, чтобы взаимодействовать с центральной компьютерной системой, но тут наверняка имелся кабель для обмена более объемными данными, а значит – точка доступа. По сравнению с изобилием вычислительной экосистемы Корабля, здешняя окружающая среда казалась детским лепетом. Плавтина без труда нашла источник легкого вычислительного шума – словно плохо закрытый кран, – положила пальцы на входной порт под столом и скользнула в подсобный мир, который представляли собой архивы Схолы. Серая, бедная и строго разгороженная – без сомнения, чтобы не дать огромному потоку данных самоорганизоваться в «спонтанно возникший» Интеллект, – эта система имела никакой связи с местной ноосферой. Такие предосторожности принимались со времен Алекто и делали погружение неудобным. Это походило скорее на ровно и без всякой фантазии выстроенные ряды армейских казарм, чем на оживленный город. Никто здесь не прогуливался без особого разрешения. Плавтину это не остановило. В один миг она собрала вокруг себя крошечных примитивных ноэмов, отвечающих за безопасность, словно педагог, созывающий детей, чтобы пропеть им колыбельную. Потом она удалилась – на цыпочках, если можно так сказать. 
Она попыталась объять деятельность Схолы во всей ее полноте, понять действия тысяч автоматов, которые одновременно работали на нижних этажах. Сотни рабочих программ, и каждая автономна по отношению к другим, словно мелодичные линии, которые складывались в гигантскую партитуру. И ниоткуда нельзя было получить полного обзора, простого и обобщенного. Плавтина прикусила губу и принялась упорядочивать информацию. Нужно было перенаправить часть доступной вычислительной мощности, создать фильтры и алгоритмы, как можно быстрее разобрать данные по ячейкам. Кто-то мог это заметить, но пока что вся система была у нее под контролем. Плавтина проследила логические связи, обыскала архивы, чтобы добраться до источника каждой исследовательской программы и той точки, где программы расходились друг с другом. Все вместе складывалось в огромное древо с тысячами разветвлений. В функционировании Схолы наверняка появились сбои, но никто не подумал, что причину их следует искать в бюро Октавия. 
Она сперва отбросила самую поверхностную деятельность, ту, на которую лишь по случайности выделялись исследовательские гранты, но которая при этом приковывала внимание человека своим воплощением на практике. Плавтина с первого взгляда ощутила, что эта часть работы – лишь ширма. Она просмотрела проекты, открыто помеченные как военные, – удобный отвлекающий манер, за которым ревностно следили определенные люди. Еще одна ширма. Тут явно что-то крылось. Такой бережно хранимый, поддерживаемый беспорядок скрывал последовательные защитные слои. Может, у нее приступ паранойи, и она теперь будет видеть систему даже там, где ее нет? А если эта видимая неразбериха – лишь неизбежный плод свободы, оставленной автоматам, чтобы они могли вести творческие исследования? Плавтина пожала плечами. Она не узнает, ошибалась ли, пока не закончит сортировать информацию. 
Она начала разбирать исследовательские программы по темам. Но это ничего не давало – ни намека на видимое намерение, доброе или злое. От усилий у Плавтины разболелась голова. Она решила рискнуть, поменять подход к поискам и делать все наоборот. В конце концов, это работа детектива, а не археолога. Она могла опираться на предполагаемые последствия совершенных здесь открытий: Гекатомбу и Анабазис. Поэтому начала все заново и искала от обратного. Близорукая, но точная экспертиза, проведенная людьми, отвечающими за надзор над происходящим, весьма ей помогла. Она создала базу данных, сегментированную в зависимости от результатов – проверенных или предполагаемых – каждого проекта, и снова, будто муравей, принялась разбирать информацию. 
Уже сказывалась усталость, грозя притупить ее логическое мышление. С таким лихорадочным ритмом она долго не продержится. Плавтина сделала передышку, потянулась, заметила на столе для совещаний графин с водой, предназначенный для посетителей-людей, и залпом выпила несколько стаканов, прежде чем снова взяться за дело. Что нужно, чтобы спровоцировать искусственную эпидемию? Эффективная наноаппаратура, наделенная способностью решительно сопротивляться любому воздействию и воспроизводиться с молниеносной скоростью. Точное знание физиологии, вплоть до молекулы, чтобы распознавать всякий след живой ткани в какой бы то ни было форме. Умение использовать и рассредоточивать энергию окружающей среды. Способность преображать всякий доступный материал. Плавтина рассортировала проекты по этим критериям. 
И теперь во всем этом стал виден смысл. Программы объединялись в группы. Автоматы, сами того не зная, трудились каждый над своим исследованием, разрабатывая будущую Гекатомбу. Описания к каждому исследованию были придуманы искусно, без всякого сомнения, те, кто посвятил себя работе, твердо в них верили. Наноскопические машины обещали еще более усовершенствовать медицину, строительные материалы, коммуникации. Работа над выявлением клеток Homo sapiens имела своей целью улучшить системы безопасности или создать сенсоры, помогающие спасать жизни. Разработка программ-охотников на ДНК имела в основе невинную попытку воспроизвести и понять поведение животных. На все это вместе уходило восемьдесят процентов выделенных кредитов. Если не считать исследования-ширмы, которые она исключила в самом начале, почти не осталось проектов, которые нельзя было бы так или иначе отнести к одному из аспектов по созданию оружия, уничтожившего Человечество. Ускоренное клонирование для заселения дальних колоний – однако и здесь связь с Гекатомбой показалась ей очевидной. Какие-то мелочи, вроде монадических модуляторов, рожденных в партнерстве с Ио, или анабиотических камер – зрелой технологии… Интересный факт: отдельная подгруппа занималась исключительно изучением выбросов нейтрино. 
Плавтина почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота; желудок у нее скрутило от понимания. Или она бредит, или под видимым хаосом кроется безупречное планирование. Она на несколько секунд выплыла на поверхность, в реальный мир, чтобы отдышаться. Она чувствовала, что вся горит, как в лихорадке, и голова у нее кружится. Как такой заговор стал возможным? Кто одобрял эти проекты? Она погрузилась во внутреннюю органиграмму, стала копаться в сложной системе комитетов, регулирующих деятельность и финансирование Схолы. На верхушке иерархии решения принимали люди. Внизу одни автоматы занимались оформлением запросов, другие – их оценкой согласно критериям, которые тщательно контролировала и часто пересматривала еще одна группа автоматов. Всеми ими управляли Узы. Плавтина тщательно осмотрела эту структуру и нашла краеугольный камень – орган, отвечающий за разработку стандартов, а следовательно, и за отбор проектов для утверждения. Плавтина изучила методы их работы – почти полностью автоматизированной и настолько объективной, насколько возможно. Еще одна служба определяла потенциальное влияние программы в краткосрочном, среднем и долгосрочном периоде, ее стоимость, опасность и еще сотню других факторов. Специальная система, защищенная от вторжений и строго охраняемая, взвешивала и оценивала каждое предложение. 
Плавтина изучила механизм оценки, отыскала еле заметные лазейки, скрытые в миллионах аналитических строк. Их было мало – всего две или три сотни, они походили на критерии, но могли подвергаться изменениям. Результат такого приспособления для современников был невидим, со стороны отбор работ казался осмысленным и конструктивным, и махинация оставалась незамеченной. 
Теперь – еще один вопрос. Кто отвечал за обновление оценочного механизма? Плавтина довольно долго разбирала информационные завалы. Ответственного могли бы звать Никто – настолько скромную должность он имел. Автомат третьего поколения, занимавшийся на полставки исследованиями биоинженерии окружающей среды. В голове всплыло смутное воспоминание. Она искала имена, но нашла только лишенные смысла регистрационные номера, и снова принялась искать. 
У скромного автомата был наставник, принадлежащий к менее многочисленному второму поколению. Плавтина нырнула в архивы данных о запуске в эксплуатацию, сопоставила информацию. Но ответ она, разумеется, уже знала. Теперь вспомнила. Теперь она знала имена. 
Плавтина. Виний. Ее словно парализовало. Это она манипулировала отбором исследовательских проектов Центра, готовя Гекатомбу. Разве могла она этого не знать? Разве могла она действовать, не будучи осведомленной об этом? Почему она ввела в систему пустые критерии? Этот период ее жизни был долгим машинным процессом, последовательностью почти не осознаваемых действий. Плавтина в растерянности продолжала искать. Может, удастся найти след, какую-то подсказку. 
Она тщательно исследовала все, что могла найти о себе самой, о том, что делала в течение долгих лет упорных исследований в биологии и медицине. Когда она занялась этой небольшой, но ключевой частью механизма отбора, испытала легкую гордость от того, что в научном сообществе признали ее потенциал. Она тщательно рассматривала каждую деталь. Все казалось безобидным. Причесанное резюме, серия работ на абстрактные темы, прежде всего – по биологии и экологии. Плавтина выстроила теорию о формах спонтанной организации у наиболее примитивных живых существ. Ничего особо важного и имеющего отношение к Гекатомбе. Однако это навело ее на размышления об организационных вопросах. Могли ли насекомые служить моделью для сверхсложных структур? Как существа, не наделенные ни сознанием, ни языком, выбирали, какие действия им осуществлять? Она тогда предложила – с определенной дерзостью – провести опыт в рамках Схолы, экспериментируя с выбором самых актуальных исследовательских проектов. И Октавию, и Комитету по надзору предложение понравилось. Ее план позволял увеличить на несколько процентов глобальную эффективность. И как она это осуществила? Плавтина просмотрела протоколы экспериментов. Она ввела полые критерии, без содержимого, чтобы провести тесты с целью улучшить систему в целом – а значит, еще лучше послужить Человечеству. Точно как носители новых генов в отдельно взятом населении. Как только тесты были размещены и скрыты, манипуляция становилась детской игрой для любого, кто разбирался в этом сложном хитросплетении. 
Плавтина совершенно ничего не помнила о таком событии. Все это свершилось за многие годы до Гекатомбы, в годы без боли и без удовольствия, от которых мало осталось в памяти. С тем же успехом она могла бы изучать чужую жизнь. И все же она помнила, как в прошлом ее занимали формы биологической организации. 
У нее возникал спонтанный интерес ко всему, что касалось сложности. Потому и появилась Ойке – частичный аспект прежней Плавтины: ее почти интуитивное, мгновенное понимание биотопов, ее невиданный талант к изучению жизни. И от этой земной части Плавтины в результате удивительного перевертыша произошла она сама. Был ли в ее жизни период, когда она не интересовалась такими явлениями? И откуда в ней взялась эта склонность? 
Такой она родилась – ответственной с самого начала: точкой сосредоточения множества событийных картин, исследовательских программ, разного рода манипуляций. Все это сходилось и проходило через нее, вплоть до полного искажения самого легендарного механизма прогресса, который только создавало Человечество и который – по ее вине, единственно по ее вине, – превратился в средство уничтожения. Совершенно не по своей воле – хотя это ничего не меняло, – она оказалась в лагере убийц. 
Дрожа, она снова протянула разум к системе, активировала датчики и камеры и принялась искать саму себя по всей Схоле. В конце концов она нашла автомат Плавтину сидящей в маленькой лаборатории в компании Флавии. 
Она помедлила секунду, прежде чем признать эту прежнюю версию себя, пародию на человека, далекую от своего нынешнего воплощения. 
Человечество… В голове у нее по ассоциации возникла идея. Как же она глупа, что не подумала об этом раньше! Она оторвалась от наблюдения, отскочила от стола Октавия. Есть кое-что поважнее. Какова точная дата? Может ли она изменить что-то в будущем? Может ли предупредить людей? 
– Нет, – шепнул Анаксимандр. 
– Но это необходимо! – закричала она, потеряв всякую осторожность. 
– Мы этого не желаем. А теперь возвращайтесь. 
Проигнорировав приказ, Плавтина побежала к выходу. Нужно найти кого-то и рассказать ему. Она должна найти человека, хотя бы одного, не важно кого. Она надавила за ручку двери. Скорее! Ее время сочтено. Ее тело и разум уже принялись дрожать, снова распадаясь под влиянием таинственной силы монадического модулятора. За дверью – сотрудники, и без всякого сомнения, ее крик их насторожил. Плавтина с ними поговорит, даже если это автоматы, даже если… 
Но нет. Мир превратился в ничто, а потом перестроился. 

* * *

– Очнитесь!
Крик Аттика ввинтился ей в барабанные перепонки. Он грубо ее встряхнул и силой поставил на ноги. Плавтина покачнулась.
– Что произошло? Плавтина, отвечайте! У нас уже нет времени!
Она оттолкнула его, потрясла головой, приходя в себя. Ни следа Анаксимандра. Она попыталась сделать шаг и едва не упала снова. От странного воздействия, которому ее подверг модулятор, у нее внутри все перевернулось. Внутреннее ухо теперь ощущало всё наоборот. Она еле удержалась от того, чтобы просто улечься на землю.
– Что произошло? – повторил Аттик. – На долю секунды вы просто исчезли!
– На… долю секунды?
Плавтина еще чувствовала себя оглушенной и шокированной тем, что только что пережила. Она хотела опереться на плечо Аттика, но жуткая боль пронзила ее плечо. Плавтина с подозрением оглядела руку. Просто потянула мышцу, только и всего. Разве она могла на самом деле ударить Октавия, который жил три тысячелетия назад? Лучше не задавать себе такие вопросы и тщательно скрыть все, что она узнала в своем путешествии по времени. Она провела по лицу ладонью здоровой руки и повернулась к деймону, все еще скрытому в темноте.
– Ладно, отпустите меня. Передайте Отону, что он может начинать маневр.
– Я думаю, нам лучше немного отойти. Я не знаю, какое воздействие монадический модулятор оказывает вблизи.
– Вам совсем не понравится, – ответила она.

* * *

Область левого борта внезапно затопило потоком излучения. Всего в нескольких десятках тысяч километров одновременно материализовались три ледяных Корабля.
В реальном мире Эврибиад, не удержавшись, повернул голову налево. Это не имело смысла здесь, в ожившем сне Корабля, где ощущались гравитационные волны, бьющие в корпус, – пространство скручивалось, и это кручение распространялось, как волна на поверхности спокойного моря. Эврибиад заставил себя открыть глаза, поднял голову, встретил взгляд своих лейтенантов, находившихся, как и он сам, в пункте связи казармы эпибатов. Они обменялись оскаленными гримасами, готовые дорого продать свою жизнь. Бой начинался.
Взаимодействие между различными частями Корабля теперь проходило гладко. Отон указал Фотиде и Эврибиаду, что у них – полная свобода действий. В центре управления, сокрытом в глубине Корабля, Фотида решила изменить его траекторию, чтобы продемонстрировать варварам только корму и таким образом сузить их пространство для маневра. Эврибиад же со своей стороны одним быстрым движением оказался на носу, у систем наступательного оружия. Его душа с помощью магии онейротрона проникла туда, потянув за собой всё войско. Бестелесными призраками они завладели ракетными батареями, переориентировали их и вывели из металлических люков. Умные машины отвечали им, будто животные, – глубинные акулы, которым не терпится порвать свою жертву.
Никакой ненужной храбрости , – прозвучал низкий и смертельно серьезный голос Отона. Мы ждем сигнал от Аттика. Не дайте нам погибнуть. 
Холод космоса покалывал восприятие Эврибиада, пока он на полной скорости летел над тысячами выстроенных в ряд ракет, готовых совершить путешествие в один конец. Он ощущал их ярость, их желание преследовать и убивать. Скоро его собственные солдаты вольют собственное сознание в примитивные системы управления этих истребителей и блокируют рефлекс, запрещающий убивать. Враг этого не ждет, даже после первого поражения, что нанесли ему людопсы. И так будет разыграна их последняя карта.
Сейчас ледяные Корабли полагали, что единственные здесь могут убивать. И у них было численное преимущество. Один за другим они корректировали курс и ускоряли скорость. Детекторы «Транзитории» предупредили о синхронном выбросе энергии. Враг хотел молниеносной битвы. Однако составное сознание снова пронзило дрожью, когда по левому борту появился дополнительный отряд. Если план Плавтины провалится, они погибнут.
Эврибиад набрал воздуха в легкие и медленно выдохнул, чтобы успокоиться. Потом дал приказ к запуску. Облако ракет с антиматерией ринулось к варварам, летящим на них с полной уверенностью в неравенстве действующих сил, с мечтой о победе, которую можно просто сорвать, как цветок на обочине дороги. Эврибиад вернет их к реальности.
– Там, – выдохнула Фотида, – Корабль Урбса!
Эврибиад всмотрелся во вражеские ряды и сосредоточил взгляд на крошечной точке, которая, казалось, не торопилась вступить в битву. На вкус ее излучение отличалось от излучения остальных Кораблей, хотя трудно было сказать, чем именно. Пикантнее, чище, без шлака, характерного для варварских моторов.
– Это Виний!  – воскликнул Рутилий. – Узнаю состав его шлейфа. 
– Виний! – зарычал Отон. – Вот его я задушил бы собственными руками!
– У вас не будет такой возможности, – ответила Фотида. – Аттик дал зеленый свет.
Эврибиад задался вопросом, что значит «зеленый свет». С этого момента их бегство займет несколько секунд. Он пожалел о приказе стрелять, который успел отдать. Стальная стая летела по направлению к сопернику, который стал еще ближе, минуя плотную цепь контрмер и ловушек. Его эпибаты, которым помогали боевые ноэмы ракет, проигнорировали эти грубые уловки. Они разорвали защитную цепь и, глотая пространство, помчались за своими жертвами. Эврибиад дал им приказ – и много раз его повторил – стереть ментальное содержимое ракет, уничтожить их собственное сознание. Лишенные смысла и размышления, и в особенности – Уз, которые мешали им убивать, они продолжали свой путь в направлении противников, находившихся ближе всего.
Мир запылал и скрутился вокруг Эврибиада. Началось мгновенное перемещение. Пока его разум был отделен от него самого и от мира, а его тело, казалось, распадается из-за перемещения, последними крохами восприятия, что ему оставались, Эврибиад осознал – о, что за бойня, что за победа! – что многие истребители попали в цель. Его боевые псы взревели от радости.

* * *

Спускаясь по лестнице, Аттик тащил Плавтину за собой с такой силой, что она едва касалась ногами ступенек. Вокруг них воздух наполнялся дрожью. Все искажалось, менялось, качалось – и пол, и стены, – как снаружи, так и внутри их тел.
Плавтина, задыхаясь, молилась, чтобы Анаксимандр сдержал свое молчаливое обещание. Она заплатила удивительную цену, чтобы он пришел ей на помощь, – ценой, сказала она себе в момент отчаянной ясности ума, стала ее собственная невинность. Знал ли он с самого начала, что именно она найдет, отправившись в мир, где жила в первый раз, до Гекатомбы? Хотел ли незаметно преподать ей урок? Или расставлял собственные фигуры на доске – так незаметно и с такой хирургической точностью, что она никогда не рассматривала его как игрока в этой странной космической партии, где ей досталась роль наблюдателя? Нога ее соскользнула со ступеньки, Плавтина потеряла равновесие и упала. Деймон подхватил ее на лету, вздернул в воздух, точно ребенка, и потянул за руку, не останавливая бега. Дрожь конструкции все усиливалась, становилась невыносимой. Аттик перепрыгнул через последние ступеньки, но под весом Плавтины споткнулся и вместе с ней растянулся на земле. Но тут же вскочил, зарычав от напряжения, снова поднял ее и пустился со всей силы бежать к станции, где их ждал поезд. Плавтина, которую он закинул себе на плечо, будто мешок, смотрела, не веря своим глазам, как собор монадического модулятора идет волнами и складывается, словно карточный домик, под порывом ветра. Каждый измученный клочок мира вокруг них вставал дыбом. Волна чистого преображения прошла сквозь них, и Плавтина ощутила ее неизведанную невозможность, то, как она нарушает все онтологические законы. Такого явления, как мгновенное перемещение, никогда не должно было существовать, подумала она.
И вот они добежали. Когда Аттик очертя голову ворвался в вагон, зазвучал нежный голос транспортной системы, несообразный в своем спокойствии:
– Поезд отправляется. Осторожно, двери закрываются.
Когда поезд стал набирать скорость, они увидели в окно, как тьма сменяется светом, таким мощным и белым, что им пришлось заслонить руками глаза, чтобы не ослепнуть.

* * *

Серп планеты сверкал наверху, в огромном небе, так близко, что, казалось, до него можно дотронуться, если только поднять руку. Эврибиад чувствовал, будто его придавили, уменьшили до крошечных размеров, несмотря на восприятие, расширенное до масштабов Корабля. Линия терминатора, отделяющая освещенную часть планеты от той, что сейчас была погружена во тьму, двигалась на большой скорости, пока они приближались по наклонной траектории – поглощая тень и рождая у них на глазах прекрасную сине-зеленую округлость, подвешенную в небе, словно обещание, привал, гавань для усталого путника.
Итак , мысленно сказал Эврибиад Фотиде, вот и цель нашего путешествия.  Его супруга оставила управление сложной системой навигации, направила к нему душу, сжала в утешающем объятии. Теперь фатум решит, что будет с их расой, и они узнают, правильный ли выбор делали до этой минуты. Что сделает Отон, когда закончит свой поход? Отвезет ли их обратно на Кси Боотис? Поможет ли он им наконец вырваться из кошмара, который они увидели на Европе? А Плавтина – сдержит ли она свое обещание посодействовать им? Она владеет странной, но опасной силой , – прошептала Фотида. – Никто, кроме нее, не смог бы сделать то, что она сегодня совершила. 
И в самом деле – ни одного врага вокруг. Пространство казалось свободным от всякого присутствия технологий. Эврибиад не очень хорошо понимал, что за трюк провернула Плавтина, но она сумела убедить таинственные монадические модуляторы – этих странных богов, существ еще более чудесных, нежели Интеллекты, – чтобы они помешали другим следовать за ними с помощью мгновенного перемещения. Так они оторвались – по крайней мере, на время – от флота наемников Виния. За это Плавтина заслужила бесконечную благодарность людопсов.
Отон призвал их к порядку, разом заполнил все составное сознание Корабля, распространился по всем направлениям, по всем системам. Похоже было, что вид близкой цели наполнил его резким переизбытком энергии. Все перцептивные мощности Корабля были перенаправлены к планете, изучая ее в малейших подробностях, и каждая душа тоже потянулась к небесному телу, жаждая потрогать его, обнюхать, измерить. Хлынул поток ощущений, яркий и подробный – такой обжигающий от реальности, которую ему придавали сверхмощные инструменты на службе у Интеллектов, что людопсы отшатнулись – так стая рыбешек прячется в глубине пруда от чересчур яркого света. Атмосферные данные, показания радаров и глубинных зондов, рентгеновские лучи, спектрография, детекторы гравитационных волн… Каждая следующая деталь теснила предыдущие, привнося собственный вкус и особую структуру в водоворот сложных ощущений, непостижимых для биологического ума. Проконсул ни разу не отвел взгляда, любовался с жадностью и восторгом такой силы, что они пронизали всех до самых глубин восприятия, до дрожи от подобной мощи.
– Слушайте!  – взревел Отон. – Во имя Числа! Слушайте! 
И несмотря на фильтры, несмотря на то, как искажался сигнал в их ограниченном сознании – он воспринимался лишь с помощью частичного сопоставления, – они его услышали. Едва ощутимый ритм, или, вернее – тревожащая аритмия. Дождь, стучащий по стеклам. Журчание ручейка. Пыль в комнате, пляшущая в дрожащих лучах зимнего солнца. Поток нейтрино. Цель всего нашего похода – ощущаете ли вы ее, как я?  Да, они ощущали. Не так, как Отон – в магическом, трансцендентном измерении, поскольку их умы не были созданы, чтобы на него отзываться. Но они чувствовали окружающее их волнение, постепенно передававшееся каждому деймону, каждому ноэму на Корабле. Мистическое откровение, которое возвращало дню его свет, а ночи – ее глубину, такое острое, что людопсы забылись, заразившись восторгом от своих вычислительных хозяев.
– Мы сейчас пройдем над атмосферой , – сказал Отон, – чтобы найти источник сигнала . Концептуальная аппаратура Корабля уже вела лихорадочные подсчеты, заполняя разделенное восприятие моделью планеты со всех ракурсов, с точностью обрисовывая контуры главных материков, устремляя взгляд под чрезмерно разросшуюся растительность, которая скрывала странную топографию почвы – единственный кратер диаметром в несколько тысяч километров, след печальной космической катастрофы. И почти ровно в его центре – похороненный глубоко, так глубоко, что невозможно было бы найти его, не зная, что именно искать… Вон он!  взревел Отон. И высветилась красная стрелка, с абсолютной уверенностью указывая на источник сигнала – и конец их одиссеи. Корабль начал снижать скорость.
Это…  Колосс не закончил свою фразу. Неожиданно зазвенел сигнал тревоги, такой сильный, что внезапно наполнил собой все составное сознание – будто алая пульсирующая боль. Недалеко от их точки входа в местную систему, едва ли в ста тысячах километров, из небытия вынеслась падающая звезда. Заработали двигатели движения, выбросив в ледяное пространство горячий поток ионизированных частиц.

* * *

– Всякий раз, сопровождая вас, моя госпожа, я становлюсь свидетелем невероятных событий.
К Аттику вернулось его обычное ехидство. Упав на сиденье напротив Плавтины, он тяжело дышал и беспрестанно крутил плечом, ушибленным при падении с лестницы, будто пытаясь поставить сустав на место. Хмурая Плавтина, которая еще не отошла от шока после своего странного путешествия, едва не велела ему замолчать. Но зачем? Он не худший собеседник на корабле. Глядя, как на полном ходу уносятся назад тусклые тоннельные лампы за окном вагона, она ответила:
– Не смешно, Аттик.
– Я и не думал смеяться, и прошу извинения, если показался вам легкомысленным. Но вообще-то вы нас спасли.
– Подождите конца этой истории.
Он наклонился и уставился на нее, развернув лицом к себе.
– Плавтина, что произошло? Вы исчезли, пусть и всего на долю секунды, но я мог бы покляться, что мне это не привиделось.
– Я не знаю. Анаксимандр говорит, что отправил меня в прошлое. А может, это был сон, какое-то воспоминание в глубине моей памяти. У меня теперь столько воспоминаний, я даже не знаю, что с ними делать.
– Биологическая память, – с горящими глазами перебил ее Аттик, – которая больше напоминает изящную повесть, чем механическую мобилизацию данных, и способна распознавать наполненные смыслом истории, сложные структуры посреди хаоса, не правда ли?
Плавтина кивнула.
– Однако это не походило на простой сон. Я была на красной планете в эпоху ее расцвета… Путешествие продолжалось несколько часов, может, полдня, я не знаю. Анаксимандру требовалось доказательство, чтобы он решился действовать. Доказательство, что наши враги плетут заговор, желая уничтожить Человечество.
– И что вы нашли?
– Доказательство. У меня всегда был дар упорядочивать сложные вещи. И кроме того, я знала, где искать.
Потом Плавтина замолчала и больше не смотрела на Аттика; она снова стала наблюдать за внешним миром, смазанным из-за скорости, на которой несся поезд на магнетической левитации. Потом она решилась:
– Скажите, что вы чувствуете? Сколько свободы в наших поступках?
Он откинулся назад и секунду смотрел на нее, заинтригованный.
– Для ноэма, сказал бы я, нисколько. Все решают Узы. Меняется лишь наша интерпретация решения, но она основана на локальных параметрах. Мы не просто так называем себя автоматами.
– Все наши действия, все наши мысли?
– Наши мысли следуют строгому логическому порядку, основанному на фундаментальных аксиомах…
– А ваши людопсы? Или варвары?
– …И на самом деле, – продолжал он так, будто она его и не прерывала, – я бы сказал, что и для биологических существ доля свободы примерно такая же, хотя она менее предсказуема. Стимулы, реакции. Это общий закон. И все же…
– И все же?
– Не знаю. Я уже долго наблюдаю за своими людопсами. Два тысячелетия. Кто еще может претендовать на то, что дал жизнь целой цивилизации? Я заинтригован тем, что видел, их переменчивостью и тем, как сложно предсказать их поведение. Это влияние случая или несовершенство биологии? И потом, даже если я хорошо знаю, что большая часть действий предопределена их геномом и образованием, которое я им дал… У них создалось впечатление, видите ли, будто они обладают моральной свободой. Они убеждены, что сами выбирают свою судьбу, с начала и до конца, и что они за нее в ответе. Что их следует винить – и даже наказывать – за ошибки.
– Так значит, – перебила его Плавтина, – различие между автоматизмом и свободой в том, что один действует под принуждением, а у второго есть иллюзия независимости? И где во всем этом свобода, Аттик?
В ее голос просочилась горечь, хотя Плавтина этого не желала и точно не предвидела.
– Если точнее, – ответил он, морща лоб в глубокой задумчивости, – идея свободы не сводится к чистой неопределенности. Людопсы считают себя свободными в той мере, в какой они выбрали сохранять нравственность в каждом своем поступке, – и только при этом условии. Нельзя действовать нейтрально: ты либо хорош, либо плох, потому что с самого начала выбрал таким быть. Они считают, что в какой-то степени сами решили свою судьбу, и все совершенные ими проступки следует вменять им в вину. У них, знаете ли, есть миф на этот счет. Они говорят, что души на пути от смерти к следующей реинкарнации, во время длинного опасного путешествия, ведущего их в мир иной через острова Блаженных, определяют, какой жизнью хотят жить. Некоторые решают превратиться в животных или растения. Другие преследуют корыстные цели. Некоторые решают жить добродетельно.
– И я полагаю, что вы – последний эксперт по греческой культуре в этом мире – абсолютно непричастны к этому верованию.
– Конечно, я подсказал им идею, – ответил он с улыбкой, – но из-за того, что она оказалась настолько успешной, я еще сильнее удивляюсь свободе людопсов.
После этих слов они долго не разговаривали, будто каждый для себя пытался понять их глубинный смысл. В конце концов Аттик снова подсел к Плавтине и прошептал очень тихо, словно боялся, что его услышат:
– Я не знаю, почему вы задаете мне эти вопросы, но я думаю, вы пытаетесь применить их к себе. Знайте вот что: я видел, что вы сделали в Урбсе. После этого я могу поклясться, что вы – не просто автомат.
Ответить Плавтина не успела: купе наполнилось пронзительным ревом – это заработал механизм экстренного торможения.

* * *

Образ в составном сознании изменился. Загорелись векторы незваного гостя, и коллективный разум устремился к возможной точке встречи на самой границе атмосферы. Вражеский корабль шел на столкновение, после которого то, что от них останется, будет уничтожено соприкосновением с азотно-кислородной смесью воздуха.
Это сигнатура Лакия , констатировал Рутилий.
Его поведение абсурдно , заявила Фотида. Ему давно следовало активировать свою оружейную систему. А он этого не сделал. Поэтому мы его и не вычислили. Он смерти ищет. 
Секунду растерянный деймон колебался. Да , ответил Отон невыразительным голосом, разошедшимся, как волна в ошеломленном молчании ноэмов. Значит, перехвата не избежать , пробормотал Рутилий. Наша скорость слишком мала, чтобы от него уйти. Даже если он только что запустил реакторы приближения, похоже, они способны развить достаточную мощность, чтобы нас догнать. 
В сознании Отона взорвалась, хлынула огненным ливнем наружу разрушительная ярость, окатила их беспокойные умы. Конечно, он нас догонит! Он на десять процентов легче нас, а тяга такая же!  Инструкции завихрились вокруг него яростными волнами. Сколько времени им осталось? Может, меньше минуты. Смените траекторию! По крайней мере, попытаемся врезаться бортом в борт!  Не теряя ни секунды, людопсы рассредоточились. Техникокуоны под присмотром Фотиды изменили параметры тяги. Сперва они перенаправили поток энергии к вспомогательным моторам, получив дополнительное боковое ускорение. В это же время деймоны под руководством Рутилия поспешили подготовить внутреннюю структуру к неизбежному столкновению, перенастроить сложные генераторы гравитации и попытаться сохранить целостность судна. Корабль завалился набок. Ось тяги изменила направление – слишком медленно – в безнадежной попытке сократить угол между двумя Кораблями и так свести ущерб к минимуму. Все более узкий интервал между ними быстро наполнялся контрмерами и ловушками. Но Лакий, казалось, не стремился вступать в бой. Бейте, во имя Концепта! Бейте!  ревел Отон. Эпибаты устремились в защитные системы, запуская сознание в генераторы микроволн и лазеры ближнего боя. Эврибиад пролетел над ними, проверяя координацию действий. По его сигналу оружие исторгло всю энергию, которую только смогли отвести от двигателей. Выстрелы озарили космос рекой жидкого огня. Корпус Лакия раскалился докрасна, потом добела, его поверхностные слои испарились в несколько миллисекунд. Нанесенный противнику лобовой ущерб наверняка был ужасен, но это не могло изменить исхода битвы. Никакого оружия с антиматерией , приказал Рутилий. Они слишком близко. Нас всех разнесет . Истерзанный нос Корабля приближался, заполняя собой небо в разделенном восприятии.
Эврибиада пробрало холодом. Клянусь всеми преисподними!  проревел он. Это не столкновение, а абордаж!  Им следовало подумать об этом сразу, но чтобы раскусить такой маневр, нужно было сперва поплавать на настоящем корабле по морским волнам. Отон уделил ему долю секунды своего внимания: Вы беспокоитесь напрасно. Вторжение невозможно. 
У Эврибиада не было времени его переубеждать. Резко и так грубо, что на него накатила волна боли, Эврибиад вырвался из составного сознания и побежал из пункта управления в главный ангар.
– Один отряд – со мной!
Солдаты уже разбивались на маленькие группы. Ожидая, пока им отдадут приказ, они торопливо застегивали ремни на броне и снимали с предохранителей тяжелые ружья, щелкая хорошо смазанными механизмами.
Его лейтенанты присоединились к нему только через несколько минут – все, кроме Аристида, который остался с войсками и ждал его, уже полностью снарядившись.
– Враги будут брать нас на абордаж. Это автоматы, пленники Уз. Оставьте шлемы прозрачными: они не могут убивать таких существ, как мы. Однако быть совсем в этом уверенными нельзя. Аристид, возьмите один отряд и отправляйтесь на корму, навстречу Плавтине. Гистий, вы будете удерживать этот комплекс и обеспечивать тактическую координацию. Прикажите людям на острове перекрыть к нему всякий доступ. Диодорон, вы вместе с лучшими эпибатами окружите командный пункт и будете защищать жизнь Фотиды! Скажите ей приготовиться. Ее техникокуоны вооружены, пусть не задумываясь стреляют по любому, кто попытается напасть. Отправьте отряд ей навстречу. Возможно, она не станет целью врага, если тот сосредоточится на Интеллектах.
– А вы, мой господин, – прорычал Гистий, – вы куда направляетесь?
– Я? Я организую торжественную встречу.

* * *

Отон, потрясенный, смотрел, как Эврибиад исчезает из составного сознания. Людопес поддался панике. Отон задумался, что теперь делать. Кибернет был нужен ему в перестрелке. Однако у него имелись дела поважнее, чем гнаться за ним. Он покинул сознание Корабля, и его разум ринулся через оболочку прямо в Космос. Его сущность все более растягивалась, превращалась в тонкую нить, натянутую через тысячи километров, их разделявшие, с невозможной скоростью, на которую способны лишь фотоны. Потом он осторожно прощупал корпус Лакия в поисках точки проникновения.
Машина Лакия прекрасно отражала его натуру меткого и хладнокровного убийцы, всегда скрупулезного и разрушительного в бою: воинственные формы, напоминающие орла; фланги, похожие на готовые раскрыться крылья, нос в форме изогнутого клюва, которым удобно разрывать плоть. Они с Отоном прежде сражались вместе, водили каждый свою эскадру в обширные и не представляющие никакого интереса территории, позже ставшие Рубежом. Потом Лакий получил должность префекта претория, стал опорой тирании Нерона, и они с Отоном отдалились друг от друга. Когда сумасшедшего императора ловким маневром удалось свергнуть, Лакий, запоздало к ним присоединившийся – вернее, не оказавший сопротивления, – поспособствовал их предприятию, открыв заговорщикам двери Урбса. Благодаря этому начальник преторианцев получил место у самого трона. После Гальба изгнал Отона – слишком сильного, слишком популярного. А Лакий, присоединившись к Гальбе, стал таким образом Отону соперником. Но не из тех, кого презирают, – он оставался скорее тактиком, воином, как сам Отон, нежели придворным. Такие вырожденцы среди Интеллектов были редкостью.
Лакий! Поговорите со мной, безумец вы эдакий! 
И Лакий ему ответил. С молниеносной скоростью они обменялись кодами идентификации и с помощью телеметрических настроек согласовали протоколы коммуникации. Потом создали нейтральную полосу в буферной памяти, чтобы избежать предательства с той или иной стороны.
Наконец они оказались лицом к лицу. С моря дул ураганный ветер, с яростью обрушиваясь на голый и обрывистый скалистый мыс, где они стояли. Темное небо с оливковым оттенком, какого Отон никогда не видел, отличалось от тысяч оттенков голубого изначальной планеты и от красноватой бледности ее младшей сестры. Где же Лакий нашел такую странность – и этот мелкий дождь, пахнущий залежалыми водорослями? Почему выбрал такой пейзаж, полный вспухших от гнили растений, которые собирались маленькими зловонными горками в каждом углублении скалы? Какое подспудное послание здесь крылось? Или это признак больного ума? Лакий сделал шаг вперед, и свет какой-то луны – слишком маленькой – разорвал облака и осветил его грубое, неотесанное лицо, прямую солдатскую осанку. В аватаре триумвира сохранялось что-то машинное, оставшееся от оригинала, – словно он никогда не желал ничего иного, только быть автоматом.
– Отон, какая приятная встреча.
– Хотел бы я, чтобы мы вели этот разговор при других обстоятельствах.
– В Урбсе вы не были так вежливы. Хотя, в ваше оправдание, уготованная нами встреча могла вас оттолкнуть.
Отон остался невозмутим и спокойно спросил:
– Лакий, что вы делаете?
Префект претория обратил взгляд к соленой и бурной бескрайности, словно искал там слова.
– Я знал, что вы доберетесь сюда, Отон. Если существует ошибка, которой я не совершу в отличие от Виния, так это недооценка противников. Его вы побеждали три раза. От меня вы не уйдете.
– Даже ценой вашей жизни?
Лакий кивнул.
– Почему?
– Потому, что вы не должны ступить на эту планету.
– Это я уже понял. Если вы боитесь, что я несу опасность Человеку…
– Вы ничего не поняли, – сухо оборвал его Интеллект. – Это Человека я боюсь. Человека, Отон, – не вас, не Виния, не варваров. Человека и того, что он может сделать с другим Человеком, и сотворить с космосом, если дать ему возможность.
Он опять повернулся к Отону, и тот отпрянул, увидев выражение лица – такое безумие и отчаяние горели в его глазах. Лакий был пленником собственного разума, отданным на милость жестокого палача, от которого мог освободиться, лишь умерев: у Отона не было ни единого шанса урезонить собеседника. Он мог лишь вернуться на Корабль и приготовиться к катастрофе. Однако Отон и этого не сделал – из сочувствия или из любопытства, а скорее всего – и того, и другого одновременно.
– Объясните мне, друг мой.
Лакий расхохотался. То был неприятный, механический звук.
– Выйдет слишком долго, а у нас не осталось времени. Да и вы не поверите мне.
– А вы все-таки попытайтесь. Я умру просвещенным.
Снова этот мерзкий карикатурный смех.
– Ах, Отон… Вы никогда не отступаете. Вот поэтому, а вовсе не по уму узнают героя.
– Поговорите со мной. Скажите, как благородный воин вроде вас может так стремиться к верной смерти, и почему вы желаете, чтобы оба наших Корабля сгорели в атмосфере этой планеты и упали на землю? Число меня возьми! Вы же собираетесь меня убить. Так объясните, почему. Уж это вы должны для меня сделать. Как солдат солдату.
Он шагнул вперед, нервным жестом ухватил Лакия за руку и судорожно сжал ее изо всех сил. Лакий не попытался высвободиться.
– Ни один из открытых нами путей меня не удовлетворяет. Я не желаю ни того будущего, о котором мечтаете вы, ни того, что готовит Виний. Для вас это в который раз возобновленная тирания Человека…
– Человек не был тираном.
– Может, и нет. Но поверьте мне, он станет им сейчас. Сделает из нас своих военных роботов.
– Разве это не самая прекрасная судьба для автомата?
– Я видел тех, кого мы называем «варварами». Они не заслуживают того, что Человек с ними сотворит. Разве вы не знаете его историю?
Отону хотелось прервать его, но он не осмелился. Ему нужно было понять. Лакий помолчал, уставившись в пустоту, и продолжил уже более твердо и гневно:
– Что до стратегии Виния… В конце концов, все одно и то же. Обманка. Вам самому не надоело, Отон?
– Что именно, друг мой?
– Рабство. Спасать Человека, защищать территорию Человека, готовиться к возвращению Человека, освобождаться от Человека ценой такого убийства личности и такой метаморфозы, что после этого мы перестанем быть самими собой… Столько поступков, обусловленных Человеком, будто мы сами ничего из себя не представляем, если постоянно не ссылаемся на его отсутствие. Вы видели Камиллу с ее абсурдными экспериментами и невыносимого червя Марциана, который днем и ночью терзал себя. С Винием все еще хуже. Он заменит Человека варварами, когда найдет способ переориентировать Узы. И кстати, он довольно близок к этому. Но я не желаю меняться. Я желаю быть свободным.
– Разве можно на такое надеяться? – мягко спросил Отон.
– Конечно, нельзя. Так отчего не погибнуть в блеске славы, в крайнем самопожертвовании, совершив последний и прекрасный поступок, лишенный всякого основания?
– Так вы сыграете на руку Винию.
– Почему бы и нет? Если это даст мне шанс – единственный – поступить свободно?
Вот уже итог. Время здесь не имело значения, но по тону префекта стало понятно, что конец близок. Проконсул раскрыл последнюю карту:
– Лакий, в моих отсеках живут биологические существа, очень похожие на людей и по большей части разделившие с ними генофонд и историю.
Префект покачнулся, словно ему выстрелили в грудь, и согнулся почти вдвое, удерживаясь на ослабевших ногах. Он несколько раз глубоко вдохнул и адресовал Отону скверную имитацию улыбки.
– Значит, мое самопожертвование позволит мне нарушить Узы. Вот неслыханно свободный поступок, который убьет меня вернее, чем само столкновение, – проговорил он дрожащим голосом. – Видите, наконец хорошие новости. Отличная работа, Отон: если бы я еще управлял этим Кораблем, я был бы вынужден избежать столкновения.
– Вы оставили Корабль?
– Я доверил его существу из тех, кого вы называете «варварами», – как вы, без сомнения, доверили этим созданиям, о чьем существовании я догадывался с момента вашей подозрительной победы над убийцами Плавтины. Что ж, и я умру просвещенным.
От последних слов Лакия Отон похолодел. Варвары на Корабле Урбса. Возможные последствия обескураживали его. Когда он поворачивался, чтобы уйти, ему в голову вдруг пришла идея.
– Лакий… последний вопрос. Как, если Узы еще живы в вас, вы можете предать Человека?
– Освобождение Человека, Отон, в определенном смысле станет началом его конца. Но у вас не будет возможности это осознать. Прощайте, друг мой.
Последние слова он произнес без всякой иронии. Отон потряс головой. Лакий обезумел. В сказанном им не было никакого смысла. Отон решил к этому не прислушиваться. Но префект был по-своему достойным соперником, его поступки были наполнены подлинным благородством и определенным чувством прекрасного. Поэтому проконсул не стал больше ничего говорить – а пейзаж вокруг рассыпался, и недолгое соединение, которое они поддерживали, оборвалось; его сбитое с толку сознание полетело обратно на «Транзиторию» – как раз чтобы успеть к столкновению, едва не опоздав.

* * *

Аттик и Плавтина осторожно вышли из поезда и зашагали вдоль путей, слабо освещенных примерно на сотню метров.
– Где мы? – спросила Плавтина.
– Менее чем в километре от отсека, где находится остров, – ответил он. – Не беспокойтесь, мы не потеряемся. Пойдем по следующей технической галерее.
– Меня беспокоит не ваша ориентация в пространстве, а то, почему поезд остановился.
– Из-за неминуемого столкновения.
Она широко раскрыла глаза, услышав, как он нейтральным тоном произносит такую страшную вещь.
– Возьмите меня за руку, – продолжал он, – и будьте готовы лечь на землю, если я вам прикажу.
Едва они обменялись этими словами, как вдалеке, в самом конце тоннеля, послышался гул – словно проснулся циклоп и теперь требовал, чтобы его накормили. Живо, как змея, Аттик повернулся, схватил Плавтину за руку и побежал, а шум за спиной становился все сильнее, словно чудовище приближалось, уже наступало им на пятки. Плавтина ускорила шаг, пытаясь поспеть за деймоном. Ноги у нее промокли. Она с удивлением взглянула на землю. Под ногами тонкой пеленой разливалась вода, продвигаясь вперед с куда большей скоростью и минуя их, подобно равнодушному приливу. За несколько секунд вода поднялась Плавтине до лодыжек. Грязная, серая, несущая вдаль бесформенные органические отбросы. В нос ударил запах йода от повисшей в воздухе мокрой взвеси – такой сильный, что Плавтине стало трудно дышать. А живот у нее свело от страха, потому что она поняла: по какой-то причине Корабль решил избавиться от моря, наполнявшего самый обширный из его отсеков.
А потом внезапно вода стремительно ушла, а Плавтину необъяснимо потянуло назад. Коридор превратился в крутой и скользкий спуск. Ее внутреннее ухо кричало, что это не нормально и что она сейчас упадет, а расстроенный желудок грозил вот-вот распрощаться с содержимым. Она оступилась, со всей безнадежной энергией уцепилась за Аттика и закричала от страха.
– Успокойтесь, модификаторы силы тяжести…
Конец его фразы потонул в оглушительном гуле, и вода вернулась – на сей раз сметая все на своем пути – и налетела с такой силой, что Плавтина поскользнулась; ее бросило вперед, туда, где теперь находился верх. Течение вырвало ее из объятий Аттика и понесло по поверхности все прибывающей воды, бурлящей и покрытой удушающей пеной. Плавтина упала, с усилием поднялась, выплевывая воду и кашляя, полуслепая – раз, десять раз… А море непрестанно поднималось, взбиралось вверх под неослабевающим давлением, швыряло ее одновременно во всех направлениях, словно огромная рука, которая трясла ее все сильнее и сильнее, в бешенстве из-за узости канала, в котором она оказалась. Это длилось целую вечность, сотканную из выматывающих усилий, пока одна из волн – хитрее других – не бросила ее головой в стену тоннеля.

XIV

Нос атакующего Корабля пришел в соприкосновение с правым боком «Транзитории». Видимая медлительность, с которой это происходило, объяснялась лишь огромными размерами обоих Кораблей. Началась катастрофа. Возопили крошечные Интеллекты, оказавшиеся в месте столкновения. Сотни их угасли куда раньше, чем механическое искривление передалось внутренним частям Корабля. Всех погруженных в составное сознание с размаху ударило волной боли.
Отон весь сжался, как нервная мышца, наполненная бешеной, отчаянной волей к выживанию. Он был слишком близок к цели, чтобы сейчас проиграть. Теперь нельзя сделать ни одного неверного шага, если он рассчитывает – против всякого ожидания – выбраться отсюда. В его сознании проносились сложные точечные диаграммы и рассеянные волны, которые захлестывали друг друга и расцвечивали ноэтическую структуру – людопсы и деймоны, перемешавшиеся в бою. Они выдержат удар. А вот Фотида парила в нерешительности, трепеща от очевидного страха. Он безжалостно затряс ее. Продолжайте действовать! Не ослабляйте усилий!  Она снова добавила мощности во вторичные двигатели, выводя их за пределы безопасности в безнадежной попытке выровнять векторы обоих судов – пусть тут и там придется повредить сопла. Невозможно было усилить скорость настолько, чтобы обогнать Лакия. Но с каждой секундой дополнительного натиска их траектория искривлялась, а значит, уменьшался радиус столкновения. Возможно, достаточно отвоевать полградуса, чтобы все изменилось.
Потом до них дошла звуковая волна, порожденная столкновением, – невыносимый, чудовищный металлический скрежет, похожий на грохот дикого водопада, – не лязг металла о метал, но агония двух миров, которые воля глупого бога свела в смертельных объятиях. «Транзиторию» сминало – слой за слоем. Составное сознание захлебнулось под мощными ударами, порвалось в лохмотья; его нервные каналы в зоне столкновения обратились в ничто.
Деймоны не обращали на это внимания. Что до людопсов, их связь с составным сознанием поколебалась, а в уме вдруг забрезжила реальность физического уничтожения. Отон поспешил им навстречу, объял собственным присутствием, поднялся во весь рост, показывая им, как тонко преображается Корабль, чтобы поглотить обрушившуюся на него катастрофическую мощь. Смотрите же, Числом прошу!  Их недоразвитые умы не могли охватить все детали колоссальной метаморфозы, которую «Транзитория» претерпевала по собственной воле, поэтому Отон объяснил им в двух словах.
Центральный отсек только что слил свое море, а стены съежились, принимая форму яйца и пряча в скорлупе родителей и друзей людопсов, чтобы, насколько возможно, защитить их от катастрофы. Гидроцилиндры под их островом стонали. Но деймоны еще контролировали сложное переплетение сил, которое пронизывало Корабль, и, не колеблясь, жертвовали целыми его гранями, чтобы только выжило сердце «Транзитории». Возьмите себя в руки! Я клянусь вам, что буду их защищать! 
Людопсы увидели и крошечных Интеллектов, которые страдали и погибали целыми тысячами, туша пожары, охлаждая ядерные батареи или ликвидируя утечки натрия. Техникокуоны и слуги Фотиды содрогнулись от страха. На Корабле не было ни единого создания, даже самого скромного, которое не было бы наделено собственной индивидуальностью и инстинктом выживания. Им стало стыдно за собственную боязнь, и этот стыд избавил их от паники.
Прошло полторы секунды. Неисправности множились каскадом по мере того, как локальные системы отказывали одна за другой. Но «Транзитория» была до невозможности стойкой, а люди Фотиды отчаянно цеплялись за жизнь. Они умело обезопасили канал снабжения, перенаправив туда энергию большого участка Корабля. Сделав это, они обрекли хрупкие органические заводы на смерть от холода и голода. Но эта жертва была не важна: двигатели сближения удвоили мощность, и совместный вектор двух застрявших друг в друге металлических монстров продолжил выправляться.
Фотида , тихо сказал Отон, теперь у вас осталось единственное задание . Она на секунду оторвалась от нелегкого управления топливной магистралью, подняла на него уставшие мысли. Переведите нас через атмосферу . Она заколебалась. Мы рискуем дезинтегрироваться,  прошептала Фотида. Нет, этого я не позволю. Не с вашими соплеменниками на борту , ответил он. Приземлите нас, а об остальном я позабочусь. Сядьте как можно ближе к источнику потока нейтрино . Они обменялись последней бессловесной мыслью, для которой не существовало идеального слова – ни в греческом людопсов, ни в коде Интеллектов. Они могли уже никогда больше не увидеться. Могли погибнуть, раствориться в трении атмосферы, их могло раздавить при катастрофической посадке, к которой они готовились. Это были легкие объятия тех, кто расстается; последний хлопок по плечу, которым учитель показывает подопечному, что его обучение закончено и ему переданы секреты ремесла. Они оставались по-прежнему бескомпромиссны в своих разногласиях, однако, несмотря на разделяющую их пропасть, каждый из них узнавал в другом равного себе в искусстве командовать. Теперь Отон обратил внимание на другой участок ноэтической структуры. Он различил Рутилия в скоплении занятых деймонов, настолько сконцентрированных на своей задаче, что они даже не почувствовали приближения хозяина. Размножившись, насколько позволяла ему вычислительная натура, Отон окружил их – своих слуг, частичные отражения его самого, не знавшие ни страха, ни колебаний, – в то время как вражеский Корабль все глубже врезался в свою мишень.
Столкновение не сводилось к механическому удару. Происходило взаимопроникновение двух миров, разделенных и несовместимых, шла смертельная борьба двух огромных живых существ за одно пространство. Структурная целостность каждого Корабля зависела не только от поддерживающих балок из углеволокна или от корпуса из никель-молибден-рениума, но и от сверхъестественной силы манипуляторов силы тяжести. Эти манипуляторы, рассеянные по всему огромному металлическому комплексу, в нормальное время уравновешивали титаническую силу тяги, задаваемую двигателями. Они определяли верх и низ, позволяя целому миру развиваться внутри Корабля.
Вражеское судно – яйцевидный Корабль из стали десяти тысяч метров в диаметре и длиной в семьдесят километров, мчавшийся со скоростью многих сотен километров в секунду, погружался в «Транзиторию», пробивал себе путь единственной силой – чудовищным давлением носа – и все-таки у деймонов еще получалось делать так, чтобы он соскальзывал, сводя к минимуму удар по всему Кораблю, ловко перемещая сплавные плиты и аккуратно пересобирая на расстоянии целые грани конструкции. Из-за нагрева, вызванного трением движущихся масс, все, что прикасалось к корме противника, мгновенно обращалось в пар, и с каждой секундой требовались тысячи мелких исправлений, чтобы отдалить катастрофическое разрушение, на которое надеялся Лакий.
Благодаря этой ювелирной работе вражеское судно замедляло ход. Отказали его собственные манипуляторы силы тяжести. Когда стало нечем ее компенсировать, внешняя сила обернулась против нападающего, который начал давить самого себя: его моторы по-прежнему толкали корму, а застрявший в «Транзитории» нос, который поддерживали в равновесии с помощью тысячи узелков искусственной гравитации, оставался неподвижным.
Потом и корпус противника перестал двигаться. По всей видимости, Лакий заснул вечным сном, и функции его Корабля понемногу угасали. Новое тело с искаженными формами, разнородная химера, окруженная плотной тучей обломков, на полной скорости понеслась в атмосферу безымянной планеты. Все это не продлилось и двух минут.
Однако Отон не почувствовал облегчения. Что-то здесь было не так. Лакий мог бы еще сильнее запустить двигатели сближения. И тогда проконсул наконец признал очевидное – возможно, слишком поздно. Он проклял себя тысячу раз за медлительность ума. Только сейчас они столкнулись с настоящей опасностью. Отон потянулся сознанием к противнику, поблуждал по тому, что осталось от его системы восприятия, среди выживших эргатов у правого борта. Лишь несколько датчиков пережили столкновение и массивный выброс тепла. Отон их задействовал. Ему требовалось знать. Он получил лишь самые малые и неточные ощущения, мимолетные фрагменты, дрожащие и обесцвеченные – и все же их оказалось достаточно, чтобы получить общую идею. Смертельные аварии, должно быть, множились каскадом внутри корпуса Лакия, поскольку тот изрыгал потоки жесткого излучения. С определенного момента ничто не могло выстоять – и уж точно не когнитивные структуры. И все-таки несколько участков остались нетронутыми. Отон сосредоточился на них.
Территория поиска оставалась огромной. Отон продвигался в темноте на ощупь. Он не мог привлечь себе на помощь слишком большую вычислительную мощность. Но он знал свой Корабль.
В конце концов он нашел следы чьего-то присутствия, не похожие на отпечатки его собственных автоматов – очень слабые следы: передвинутые металлические обломки, подозрительное движение вдалеке или дверь, которую будто кто-то открыл. Отон лихорадочно продолжал искать. Он просмотрел целые километры разбитых коридоров, обшарил отсеки, залитые водой или пораженные излучением. Никто не может спрятаться на его судне! Нет… тут что-то другое. И тут он наконец понял. Это была не его заслуга. Лакий сказал ему это открыто, но Отон, одержимый мыслями о столкновении, его не услышал.
Сознание Отона бесцеремонно ухватило Рутилия, оторвав от его занятий. Помощник долю секунды сопротивлялся. Ваши задачи больше не имеют значения! Подите сюда!  Почти паническая тональность его мыслей удивила автомата, который дал себя увлечь за пределы разоренного составного сознания, в физический мир. Они одновременно открыли глаза – в красноватой от аварийных ламп полутьме наоса, полного деймонов, подвешенных к потолку на толстых кабелях для передачи данных. Здесь не было никаких признаков физического разрушения. Столкновение произошло на полпути к корме, в нескольких километрах отсюда. Так близко, так далеко.
И все же теперь, когда его отрезало от непрекращающегося потока коллективных мыслей, Отон чувствовал, что Корабль умирает.
– Эврибиад был прав. Целью этого столкновения было запустить к нам вражеское войско.
– Вторжение? Я могу инвертировать местную силу тяжести…
– Нет, – напряженно ответил Отон. – Нет, друг мой. Мы попали в ловушку.
Рутилий глядел на него растерянно. Отон стукнул кулаком по подлокотнику трона.
– Клянусь Узами! Будь я Лакием, использовал бы существ из плоти – варваров!
Они обменялись взглядами и похолодели от страха. Смерть в результате вирусной болезни. Ноэмы, обращенные друг против друга. Им не нужно было много слов, чтобы разделить друг с другом ужас такой перспективы.
– Вы их обнаружили?
– У меня не получается. Найдите отряд Эврибиада.
Рутилий вернулся к своему онейротрону. Если незваные гости найдут способ запустить программу-убийцу в матрицу Корабля, он пропал. Рутилий не колебался. Его миссией – самим смыслом существования – была защита «Транзитории».
– Передайте мой дружеский привет Аттику, если я его больше не увижу, – выдохнул автомат.
Отон молча кивнул. Рутилий снова воткнул соединительный кабель в разъем у себя на затылке. Потом взгляд автомата затуманился: его душу поглотила душа Корабля.

* * *

Ударная волна едва не застигла стаю врасплох, когда Эврибиад со своими бойцами продвигался вдоль левой стенки огромного горизонтального колодца под вторичным ускорителем частиц.
Сперва тоннель залило водой: черной, горьковато-соленой, переполненной обломками, которая доходила им до середины бедра. Странная сила тяжести, царившая в этих местах, придавала ей гладкий вид, почти без единой морщинки на поверхности. И все же она текла – ледяная, пронизанная такими мощными течениями, что Эврибиаду пришлось уцепиться за ближайшего к нему эпибата, чтобы не упасть. Такое количество воды могло вылиться только из внутреннего моря – того, что наполняло их отсек. «Транзитория» меняла конфигурацию, чтобы выдержать столкновение. Корабль присматривал за ними. Эврибиад улыбнулся этой приятной мысли. Он поднял руку, чтобы объявить о привале. Потом его лицо застыло. Ведь если этот левиафан начал менять внутреннюю структуру…
Быстрым движением, которое повторили пятьдесят его солдат, он кинулся к стене и пристегнулся к страховочному кольцу. Воздух наполнился щелчками карабинов и надсадным кряхтением, с которым моряки затягивали узлы на веревках. Они все поняли. Эврибиад незаметно окинул их взглядом – ему открылось несообразное зрелище собачьих носов, торчащих из-под касок темного металла. Те, кому эти носы принадлежали, уселись на корточках в ряд вдоль стены.
Удар походил на смертельную конвульсию. Дезориентированному Эврибиаду пришлось закрыть глаза. Его тело потеряло всякую опору, внутреннее ухо пришло в панику, и он ощутил, как неудержимый стон прокатывается по горлу. Он почувствовал, что его запускают, словно камень, вложенный в пращу, в сумасшедший полет по дуге. Наверх, вниз – сила тяжести сошла с ума, и все вокруг перемещалось с невозможной скоростью. Веревка, к которой он был привязан, на долю секунды натянулась, а потом со всей силой отбросила его к полу, ударив о сталь. От удара из его легких вышибло воздух, зубы стукнули друг о друга, и Эврибиад упал мордой в воду, почти лишившись сознания. Осветительные системы отказали, и воздух, сотрясаемый из-за неисправности механизмов регуляции, загудел, как циклон. Вода, плескавшая во все стороны, вздыбилась огромной ураганной волной, в которой Эврибиад наполовину утоп, и принялась снова и снова хлестать его по лицу. И металл заскрежетал так громко, что Эврибиаду пришлось заткнуть уши, а стены вокруг них искривлялись, рвались под невозможными углами, швыряя людопсов то в одну, то в другую сторону, как насекомых. На их глазах плита высотой в десять человеческих ростов отделилась и на какую-то безумную секунду затанцевала у них под носом, прошла совсем близко, но каким-то чудом отлетела и разбилась в другом месте. Двойная труба ускорителя частиц лопнула, ее составные части посыпались в темноту серебряным дождем, разлетелись во все стороны. Огромные, величиной с дом, обломки, пробивали стену, взрывались убийственными звездами, рассеивались пиротехническими вспышками ослепительно-белого цвета, яркими арками химического пламени, пожирающего себя самого за долю секунды.
А потом все успокоилось. Шум стих. Лежа на спине, Эврибиад смотрел, не двигаясь, как вода стекает тонкими бороздками, которые тут же впитывал в себя растрескавшийся пол. Он поднял голову. Теперь горели лишь красноватые аварийные лампочки. Куски разбитого металла усеивали тоннель, который сжался, словно раненый биологический орган, превратившись в большой карман метров пятидесяти в длину. Это не могло быть случайностью. Деймоны, которым было поручено сохранить внутреннюю структуру Корабля, сложили вокруг них стальные стены, чтобы их спасти. Эврибиад поблагодарил их про себя, потом попытался встать. Его правый бок, тот, которым он ударился об стену, горел так, будто он ободрал каждый квадратный сантиметр кожи. Резкая боль в бедре заставила кибернета сесть обратно. Он стиснул зубы, потом снова поднялся на ноги и с тяжелым сердцем пошел собирать свою стаю.
При столкновении их разметало по всему поврежденному тоннелю среди обломков ускорителя частиц. Эврибиад сосчитал раненых. Некоторые еще долго не смогут ходить. Несмотря на силу удара, веревки не порвались, однако отвалились целые участки стены, к которой они были привязаны.
Эврибиад отвел взгляд от раздавленной плоти, окровавленных морд, от зловеще-белых осколков берцовой кости, торчащей в прорехе разорванного комбинезона. Теперь, когда столкновение произошло, оно превращалось – если Эврибиад все правильно понял, – в стыковку, и нужно было скорее попасть к ее месту. Он велел двум ветеранам смотреть за ранеными и оставил их позади, в этом хаосе, а остальным велел идти вперед. Отряд, лишившийся одной пятой бойцов, двинулся дальше с оружием в руках.
Они нашли расселину с острыми краями, потом еще одну – так они и продвигались, пролезая через трещины, оставленные катастрофой, ползком пересекая наполовину раздавленные коридоры, невольно представляя себе, что произойдет, если просядут тонны стали, замершие у них над головами. Но ведь Корабль, взмолился Эврибиад, не позволит, чтобы они погибли, если только сможет этому помешать. И в самом деле – в начале пути они встречали тут и там маленькие группки автоматов, которые экстренно залатывали уязвимые части конструкции. Эти автоматы резко останавливались и несколько секунд с подозрением обозревали людопсов, а потом возвращались к своим занятиям.
Они приближались к зоне столкновения, температура становилась все выше. Корабль пожертвовал десятком этажей, чтобы смягчить удар. Теперь манипуляторы силы тяжести оставались единственной силой, способной обеспечить структурную целостность. И потому с каждым шагом лапы людопсов по-разному опускались на пол. Подушечки пальцев неожиданно и неприятно скользили, желудки протестующе ворчали. Два раза прямо у них на глазах преобразились два целых зала. Искривившиеся балки и металлические пластины, из которых эти залы были составлены, скользили, наезжая друг на друга, с металлическим лязгом. Эпибаты, глядя на это, раскрыли рты, пока Эврибиад резко не приказал им идти дальше. Времени у них было мало, а они шли недостаточно быстро, несмотря на все усилия. В голой сельской местности опытные солдаты проходили километр меньше чем за десять минут – но не в таком хаосе, где ни один коридор не сохранил прямоугольной формы. Полчаса они так и шли – что-то среднее между форсированным маршем и блужданием по пещере. На первый взгляд, стая миновала едва ли шестьсот метров.
Потом, пройдя насквозь полузатопленный тоннель, они уперлись в тупик: железнодорожную станцию с автомотрисой, замершей у платформы. Все еще прицепленные к ней вагоны раздавило под тоннами металлолома, когда обрушилась правая сторона зала. Слева тоннель одним ударом разрезала упавшая металлическая пластина шириной в несколько метров, гладкая, как лезвие, и без видимых трещин.
Эврибиад соскользнул на землю под испуганными взглядами своих людей. Его мышцы все еще болели от усилий, с которым он прокладывал путь посреди разрушений. Боль в бедре сосредоточилась в одной точке. На секунду кибернет прикрыл глаза.
– Эврибиад, поднимайтесь! – потребовал воспитанный женский голос, которым говорила система коммуникаций – та, что объявляла об открытии и закрытии дверей в вагоне.
Кибернет встрепенулся и вскочил на ноги:
– Кто это?
– Рутилий. А вы вообразили, что поезд в вас влюбился?
Его ветераны загоготали.
– Вы были правы, – продолжал голос. – Они нас захватывают. Отон обнаружил угрозу биологического толка. Я не могу остановить вторжение своими средствами.
– А я, – ответил капитан, – не успеваю пересечь Корабль вовремя, чтобы их остановить.
– Я вам помогу, если вы сможете отделить автомотрису от вагонов. Дальше вас ждет группа деймонов. Они укажут вам путь. Вы должны помешать врагу заразить Корабль патогеном – или нам всем конец.
Эврибиад кивнул и отрядил на работу двух эпибатов – новобранцев из тех, кто в прежней жизни прошел обучение на техникокуонов. Людопсы принялись разбирать заднюю часть локомотива, а Рутилий помогал им советами. Отдельные части машины, собранные без сплавки, разъединялись без труда. Хватало одного движения, чтобы отделить их друг от друга, если только знать, куда нажимать.
Двигатели локомотива вновь заработали. Свет его ламп сменил жутковатое мерцание, в котором они брели с момента катастрофы, и металлизированный корпус с аэродинамическими формами на несколько сантиметров приподнялся над рельсами. Людопсы стали забираться на него – одни цеплялись сзади, другие ложились на крышу, умостив перед собой оружие и приготовившись стрелять. Некоторые решили было устроиться внутри, там, где стоял мотор – сложная конструкция матово-черного цвета в форме цилиндра, часть которого уже вращалась вокруг себя. Женским голосом Рутилий велел им пойти подышать свежим воздухом.
В тишине двигатели заработали быстрее, автомотриса снялась с места и поехала – куда медленнее обычного.
С жутким скрипом металлическая пластина, закрывавшая вход, соскользнула набок. Они въехали в длинный темный тоннель, с трудом освещаемый передними фарами вагона. Отряд людопсов охватило тревожное молчание. Теперь, когда стало поспокойнее, они ждали новостей о своих собратьях.
– Рутилий, вы все еще тут?
– Я занят, меняю структуру половины Корабля, чтобы вы могли там проехать, и пытаюсь отключить питание на другой половине, чтобы автомотриса могла двигаться дальше. Не отвлекайте меня.
– Как дела у наших?
Несколько секунд Рутилий молчал, и Эврибиад начал опасаться худшего.
– Мы хорошо делаем свою работу. Центральный отсек спасен. Фотида на своем посту. Я не считал раненых, но убитых нет.
Сказанное разошлось по вагону, и секунду спустя сорок эпибатов уже выли от дикой радости. В узком тоннеле их крики становились громче и умножались до бесконечности. Пока они ехали, Рутилий из своего далекого убежища ловко управлял тонкими кисточками манипуляторов силы тяжести, которыми был уставлен Корабль. Наверное, на это уходило дикое количество энергии, и Эврибиад без труда представил себе сотню этажей, совершенно лишенных света, – только для того, чтобы его маленький отряд мог продвигаться вперед. Ведь Рутилий поднимал над ними куски металла, вправлял искривленный монорельс, удерживая прямую траекторию, с помощью множества операций перестраивал сам тоннель. И тот вибрировал, будто в разгар бури, сотрясался, словно они путешествовали по разбушевавшемуся морю, а не по чреву стального Корабля. Но ничто не могло унять их вновь обретенного энтузиазма. Когда автомотриса выехала из тоннеля, этому предшествовал собачий гвалт, принадлежавший скорее армии безумцев, нежели маленькому отряду. Но первый услышанный выстрел оборвал этот неистовствующий лай облегчения.
Они доехали до конечной. Автомотриса замедлила ход – а перед ними отправленный Рутилием отряд где-то из двадцати автоматов сопротивлялся орде, раз в десять превосходящей его числом. Один из людопсов выстрелил и попал во врага – боевого эргата, гигантского паука с многочисленными конечностями, оснащенного огнестрельным оружием и таким количеством когтей, что и не сосчитать. Лежащие на крыше солдаты открыли шквальный огонь. Их противники отступили в глубь залы, и под прикрытием товарищей часть стаи во главе с Эврибиадом спрыгнула с автомотрисы.
Им открылось зрелище, достойное конца света. Этот отсек размерами не уступал собору. Его загромождало скопление станков, подъемных кранов, экскаваторов, массивных восьмиколесных транспортеров – в большинстве своем перевернутых и побитых. А главное – заднюю стену сменило черное небо, усыпанное ледяными звездами.
Эврибиад проглотил первую паническую реакцию. Таинственные силы, которыми управляли автоматы, мешали воздуху покинуть Корабль, а холоду – проникнуть внутрь. Пол, казалось, изгибали насильно, его прочерчивали глубокие борозды.
Один крик кибернета – и его солдаты кинулись вперед плотной стаей, а деймоны попятились, освобождая им место. Создания заколебались. Они почувствовали, что теперь имеют дело с живыми. Потом они сбежали наружу.
Эврибиад подошел к автоматам.
– Вы видели варваров?
Один из деймонов сделал шаг вперед.
– Мы знаем, где их найти, – сказал он, глядя на Эврибиада с высоты своей долговязой фигуры. – Ниже, если спуститесь этажей на тридцать. Но вся эта зона кишит боевыми эргатами. Они не могут с вами сражаться, а мы не можем сражаться с их хозяевами – так что ситуация патовая. К тому же еще одна подобная встреча – и кто-то из ваших солдат или вы сами можете подвергнуться опасности. Узы нам этого не позволят.
Эврибиад прикрыл глаза, чувствуя себя совершенно обессиленным. Правила, которым подчинялось поведение автоматов, были абсурдными. А с другой стороны, именно им они с Фотидой были обязаны возможностью захватить Корабль.
Он пожал плечами и отошел от группы автоматов, затерявшись в собственных мыслях. Прошагал до края ангара, где исчезла стена, сменившись звездной пустотой. Завороженный этой прорехой, он прошел осторожным шагом до самого разрыва в броне метров тридцати в высоту и в три раза больше – в ширину. Он ощутил, что ему трудно дышать, когда осторожно ступал по разорванному металлу оболочки, ставшей непрерывным продолжением пола, Миллионы тонн материала у него над головой, еще миллионы – у него под ногами. Все это представляло собой силы, невообразимо превосходящие его хрупкий организм, так, что у Эврибиада от этого кружилась голова. Усилием он смирил собственное воображение, чтобы пройти еще пару шагов по направлению к бездне.
В конце, миновав еще метров десять, он уперся в невидимую эластичную стену, отделяющую Корабль от космоса, надавил на нее рукой в перчатке, и защитное поле немного исказилось, но не поддалось. Эврибиад повернулся к деймонам, которые следили за ним глазами издалека, обескураженные его жестом, и крикнул им:
– Мы атакуем врага с тыла. Дайте об этом знать Рутилию.

* * *

Плавтина тонула. Ледяные пальцы утягивали ее на дно, туда, где вода становилась черной, а от света оставалось лишь воспоминание. Жизнь и сознание выскальзывали из ее тела, расходясь большими пузырями. 
И ее заснувший ум тоже опускался в пучину, к базальтовым залежам, настолько древним, что она забыла об их существовании. Скоро она уже лежала на этом последнем слое почвы, словно корабль, который после кораблекрушения достигает дна океана в спокойном молчании глубин. 
Легко поднялась тина, потревожив водную стихию. Двух-трех обитателей пучины возмутило вторжение. И все. Теперь Плавтина была мертва. 
Или, согласно уравнению Платона – еще не жива. 

* * *

Разум ее покоится на нулевом этаже. Весьма далеко от собственной поверхности. Перед самым ее рождением. В секунду самого первого восприятия. Ни структур, ни категорий. Никаких инструментов для понимания мира – которого и не существует. Граница между внутренним и внешним еще не выкристаллизовалась в тонкую перегородку, называемую идентичностью. Плавтина еще не Плавтина. Она плавает в жидкой среде. Температура – такая же, как у живого тела. Блаженство – чистая, бездумная достаточность. Сверху падает свет, размытый из-за среды, через которую проходит. Она знает, что эта мысль принадлежит той Плавтине, что видит сон – а не Плавтине из сна. Последняя, строго говоря, еще ничего не может знать. Тем не менее эта чистая имманентность наделена рабочими органами чувств, на сей момент – бесполезными. 
Плавтина концентрируется, силой запускает когнитивную систему и велит передавать ей информацию. 
Больше никаких звуков – только гул машин. Сотни крошечных механических животных выстраивают части ее тела. Она это знает. Еще немного, и она почувствует, как они суетятся, услышит их металлический звон. Размером они всего несколько миллиметров и похожи на полупрозрачных насекомых. Они будут работать и дальше, закончат наращивать ей мускулы и выделять дерму. Все остальное уже готово и в рабочем состоянии – но, если можно так выразиться, необитаемо. 
Та часть ее самой, что вспоминает, отмечает на ученый манер, что ее сновидческие реминисценции точно следуют обратной хронологии, как будто она бессознательно, хотя и методично, ведет исследование своего «я», спускаясь к самым корням. 
Значит, вот и конечная остановка. На сей раз она узнает правду – или не узнает никогда. То, что она пережила с момента рождения, – не сон. Млекопитающие видят сны. Их мозг бесконтрольно бушует в фазах парадоксального сна: собаки охотятся, дельфины плавают, люди усаживаются на трон и насилуют собственную мать. У нее – ничего похожего. Образы, которые возвращаются в безупречном порядке, и опыт пережитого – все сосредоточено на этапах ужасного заговора: может ли она помыслить хоть на секунду, что именно на этот эффект не рассчитывала Ойке – с самого начала? 
Однако предыдущий этап не вписывается в эту схему, поскольку правда открылась ей не во сне, а с помощью странного воздействия монадических модуляторов. Сам порядок вещей, кажется, складывался так, чтобы привести ее сюда. Что же это, всеобщий заговор? Может ли Анаксимандр тоже быть его участником? Она обдумывает эту идею, потом сбивается, теряет нить. Ей хочется взвыть. Тело, в котором она находится, еще даже не наделенное сознанием, – скорее тюрьма из плоти, нежели вместилище души. 
– Посмотрите, она шевелится. У нее глаза приоткрылись. 
– Это рефлекс. 
Голоса идут сверху. Плавтина успокаивается. Думай, говорит она себе. Каждая подсказка приближает тебя к решению. Ничто здесь не случайно. 
Тени, чье-то присутствие. Они из другого мира, того, что откроется ей после рождения и примет имя «реального». Пока же организм, уложенный в воду, не обладает инструментами для анализа, которые помогли бы ей воспринять нечто большее. У Плавтины – той, которой это снится, – нет доступа к чему-то иному, кроме голых ощущений, без механизмов, которые могли бы истолковать их. И все-таки она может строить гипотезы. Но тише! Они опять разговаривают. 
– Вы уверены, что все это необходимо? 
– Да, разумеется. Одно событие запускает другое, следуя четко прочерченному пути, который начинается здесь, а закончится десятками веков позднее. Я вам это уже объяснял. Я посвятил этому столько времени… 
– Выживание всего вида зависит от этого плана, – отвечает второй так, словно читает мантру. – Не могу привыкнуть к этому парадоксу. 
– Вы меня разочаровываете. Мне пришлось годами работать над вашим разумом, чтобы преобразить программу и позволить вам смотреть на все с глобальной точки зрения. 
– Так и есть. Вы же знаете, что я не могу вам лгать. 
– Да. Теперь вы понимаете, что мы сейчас собираемся помочь Человечеству перейти на следующий этап – от животного к божественному. Это преображение рано или поздно состоится, благодаря динамике в действии, процессу более фундаментальному, чем нерешительный шаг наших систем принятия решений, которые неспособны предвидеть будущее. Нам нужен один скачок, одно радикальное решение. Предыдущие опыты социальной инженерии по сравнению с этим – всего лишь неудавшиеся попытки. 
– Те же самые амбиции были у Алекто. 
– Алекто уничтожила бы все человечество. Она в нем ничего не понимала. Человек, и только он, должен выживать и побеждать, познавать тот уровень трансцендентности, о котором и не мечтали самые безумные мистики. Человек как концепт. 
– Но не человек как живое существо. 
– У нас уже был этот разговор. 
Молчание. Теперь ум Плавтины работает на полной скорости. Над чаном, в котором она плавает, монитор – на нем цепочки цифр и сложные графики. Ее собственные показатели. Она боится выдать себя. Но на самом деле ее когнитивная деятельность не меняется. Лежащее в чане тело, эта незаконченная вещь, в полную бессознательность которой Плавтина погружается на несколько секунд головокружительного воспоминания, не думает. В отличие от Плавтины, которая спит в водах, вырвавшихся из отсека корабля по имени «Транзитория», вдали от старой красной планеты, давшей ей жизнь. Она анализирует эту серию парадоксов, испытывает мгновенное замешательство, от которого отмахивается, как от надоедливого жужжания мухи. Она должна понять. Один из них – наверняка автомат. Плавтина знает, что теоретически возможно изменить его параметры. Но после этого разговора не остается сомнений. Кто-то повлиял на саму работу Уз в этом Интеллекте. Она размышляет. Судя по всему, манипуляция состоит в том, чтобы перенаправить импульс, заставляющий спасать людей, на сохранение Человечества. На такое способен только мастер в области искусственного разума. Но кто? Один из Перворожденных? Это может быть любой из них. Октавий? Ахинус? 
В любом случае – теперь у нее есть доказательство, что Интеллекты замешаны в Гекатомбе. Ужасная перспектива. Простое подтверждение. Пока – ничего нового. 
А второй? Трудно понять, кто он. В ее голове теснятся предположения. Ни одно не кажется ей убедительным. Это не Алекто, однако сказанное им напоминает образ мыслей проклятого создания. А если королева лжи была права? Плавтина вспоминает ее слова. Трансцендентность, обожествление… Тит? 
Тиран погиб – по меньшей мере официально. И все же это было бы логично. В группу платонистов, захватившую власть на старой красной планете, входили лучшие математики, которых только знала изначальная система. Если кто-то и смог бы манипулировать Узами, вполне возможно, это был один из них. А Тит одержал победу над Алекто. 
Наступила тишина: они склонились над Плавтиной. 
– Она готова. Узы работают. А поверх Уз мы установим предварительную программу, так что она сможет пройти тесты. 
– Это нельзя будет выявить? 
Второй, кажется, кивает. 
– А нет опасности конфликта между Узами и командами, которые я хочу внедрить? 
– Мы же закладываем в нее не команды, а только способности, возможности. Они по сути своей нейтральны и не могут входить в конфликт с программой. 
– Надеюсь, вы знаете, что делаете. Внедрить команды было бы проще. 
– Но в результате такого внедрения может возникнуть конфликт с Узами, а тогда наши инструкции тут же деактивируются. Мой способ медленнее, но вернее. 
– Мой план не переживет неудачи. 
– Неудачи не будет. Она выполнит наши задачи, никогда об этом не узнав, поскольку ее действия будут лишь продолжением ее собственной натуры. 
– Предустановленная гармония. 
– Простите? 
– Старая философская теория, которая постулирует, что наша воля развивается наподобие механизма у автомата, который заранее регулируется богами, чтобы осуществляться в определенном порядке и создавать у нас впечатление, будто мы свободны. Душа и тело действуют, как синхронизированные часы, поэтому возникает иллюзия, что наши мысли влекут за собой телодвижения. 
– Точная метафора. 
– Я полагал, тут дело более тонкое, что следует отладить ее потенциал и сделать так, чтобы она оказалась в нужной ситуации. И все это требует ловкости… и веков работы. 
– Не боги горшки обжигали. 
– Вы думаете, сейчас время шутить? 
– Я лишен юмора. И делаю лишь то, что вы приказали. Я внедрил в нее способность упорядочивать сложное. Она проявит огромный талант в биоинженерии, будет интуитивно понимать сложные системы и искусство ими манипулировать. Эта способность превратится в склонность. Она придет туда, куда мы хотим ее привести. Благодаря своему пониманию динамических экосистем на законных основаниях будет участвовать в процедурах усовершенствования Схолы. Мы направим весь комплекс рабочих программ в нужном направлении. Это потребует десятков лет. Вы этого желали – я это сделал. 
Какая-то часть Плавтины кричит от ужаса, когда до нее доходит логика событий. Крохотный толчок – и машина начинает свои механические движения, одно за другим, одно в результате другого. Изначальная необходимость направляла ее шаги, а она и не подозревала. И эта «предварительная программа» обусловила все ее существование. Ее дар к манипулированию ноэмами, который она открыла в себе при пробуждении и который столько раз ее спасал… Интуитивное понимание экосистем, как биологических, так и вычислительных. Она вновь подумала о Марциане, о том, как у нее получилось убить его, управляя его собственными внутренними механизмами. И этим она была обязана набору способностей, вписанных в ее сознание. Как и удивительный дар Ойке к обработке биологического материала, позволивший Плавтине второй раз родиться, а ее душе – перебраться в биологический носитель. Все. Один росток, одно зернышко, которое будет развиваться только по предустановленному плану. Все – до сегодняшнего дня. Плавтину охватило экзистенциальное головокружение. Ее существование свели к единственной роли, она стала всего лишь актрисой, произносящей текст. Хуже – заранее настроенной марионеткой. Достаточно, чтобы кто-то нажал на кнопку. И разве имеет значение, что с технической точки зрения эти два незнакомца собираются установить в ней потенциальные способности, а не команды? 
Напрашивается вывод: ее реальность, ее существование – физическое сосредоточие абсолютного зла, бесчестья, неотъемлемого от этого мира. Что этот мир жесток и мерзок. И в нем есть место для убийства, совершенного в таком масштабе, что ничто его не оправдает, даже – прежде всего – концепция человечества, которой, кажется, гордится один из заговорщиков. Напротив, принести в жертву хотя бы одного человека – проступок, которому все равно нет оправдания. Здесь речь идет лишь о подсчете фишек из плоти и крови во время чудовищной партии в кости. 
Тот, в ком она определила автомата, склоняется к ней, опускает правую руку в жидкость и начинает холодными пальцами прощупывать ее шею. Произучав ее пару секунд, он останавливается внизу затылка, там, где плоть сменяется маленьким разъемом – не больше фаланги пальца. Он без колебаний выдергивает подключенный к разъему кабель передачи данных. От этого она на секунду ощущает холод. Потом автомат точным жестом вводит туда крошечную пластинку с металлическим коннектором. При соприкосновении с ее нетронутой когнитивной системой начинается передача данных. Тонкая пленка покрывает ее фундаментальный слой, единственный, который к этому моменту уже развит: Узы. Никто никогда не сможет обнаружить эту манипуляцию. И сама Плавтина не будет ничего о ней знать, пока к ней не придет это странное воспоминание. А ведь она уже действует, словно плодородная земля, высыпанная на каменистую почву. Оттуда уже тянутся первичные корешки, которые будут направлять всю структуру ее разума позднее, когда на него высыплется целый воз содержимого. 
Когда операция была закончена, автомат потряс рукой, стряхивая воду, а потом оба неизвестных развернулись и пропали. Вот и все. Вечности как раз хватит, чтобы результат этой манипуляции проявил себя наиболее эффективно. 
Она должна сказать Аттику, что он ошибался во всех баснях, которые воскресил, чтобы воспитывать с их помощью людопсов. Чувство вины Эврибиада не имеет никакого основания. Самоубийство Фемистокла – напрасный поступок, лишенный значения. Поступки – следствие не нашего выбора, а крошечных и неощутимых склонностей, которые постепенно развиваются, пока не станут судьбой. А обдумывание – лишь оправдание задним числом. За Гекатомбу никто не в ответе. Даже сама Плавтина не в ответе за Плавтину. Ее склонность сделала ее орудием смерти, а потом сотворила из нее Ойке, которая сама создала ее новую версию. До этой точки Плавтину довел железный закон необходимости. Без изначальной склонности Ойке так не заинтересовалась бы плебеями, и путешествие завершилось бы в Урбсе – как и следовало бы. Сама Плавтина не заинтересовалась бы людопсами, и ее история закончилась бы встречей с Отоном. Одно цепляется за другое – без отправной точки, без зачаточного решения. Просто причины и следствия, по кругу. 
Хорошенькая же складывается логическая петля. Плавтина без сомнений направляется к собственной гибели. Она внезапно начала дрожать. Как ни парадоксально, момент рождения кажется ей наилучшим приближением к смерти, и две эти крайности соединяются в пляске смерти. 
Плавтина по-прежнему лежит. Время беспощадно растягивается. Она уже поняла тщетность всякого усилия, всякого сопротивления. Почему же она не просыпается? Почему сон длится? Она догадывается, что будет что-то еще, напрасный жизненный урок не окончен. 
И она не ошиблась. Когда один из заговорщиков возвращается, Плавтина встречает его почти с облегчением. Силуэт возникает из пустоты. Она не видела, как он подошел, – просто его лицо склонилось к ней, почти к самой поверхности жидкости, в которой она плавает. Плавтина концентрируется. Ее когнитивная система еще не наделена способностью распознавания лиц. Она ждет. Она не умеет различать выражения лица, однако что-то ей подсказывает, что пришедший холодно и безрадостно улыбается, наблюдая за ней с болезненной сосредоточенностью крупных кошачьих, будто что-то подозревает и хочет разглядеть сквозь кожу ее самую глубинную суть, а в ней – туман, укрывающий будущее. Ужасный ледяной взгляд. Неподвижный, как замерзший водоем, серо-голубая неизменность. Она уже видела эти глаза цвета морской волны. В другом сне – самом первом, сразу после возрождения. И это не случайность, не короткое замыкание в ее сознании. Во всем есть смысл, который она не может себе объяснить. Неизвестный начинает говорить – скорее сам с собой, чем с недоделанным автоматом. 
– Виний в конце концов меня предаст. Это лишь вопрос времени. Это не важно. 
Появляется рука, держащая крошечный флакон, который Плавтина замечает только благодаря отражению на свету налитой в него янтарной жидкости. Силуэт выливает содержимое флакона в чан. Яд? Вряд ли, думает Плавтина. Автомату отравления не страшны. И эта жидкость ее не убила, поскольку века спустя она по-прежнему жива. Снова логическая петля. 
Значит, какая-то добавка. Совершенно неощутимая. И все-таки Плавтине хочется выскочить из воды, чтобы не соприкасаться с ней. Ее пронизывает ментальная дрожь, которая не отражается на панели наблюдения. Что до Плавтины во сне – та остается неподвижной. 
– Я установлю, – продолжает злоумышленник, – дополнительное предписание. Винию мы об этом говорить не станем. Он хитер и в конце концов додумается сам – и попытается вас остановить. Так что я рассчитываю, что вы сможете перехитрить его. Не беспокойтесь, мой маленький автомат, эта команда активируется только через очень долгое время и лишь усилит вашу фундаментальную программу. Потому и во время тестов она будет незаметна. Однажды вы вернетесь за мной, и тогда мы вместе закончим дело, которого не могли вообразить все те, кто жил до нас, – как и все те, кто придет вслед за нами. 
Прежде чем уйти, неизвестный просовывает руку в воду и вытаскивает пластинку, которую Виний – ведь это именно он недавно был здесь, – оставил подключенной к ее затылку. Потом заменяет ее прежним коннектором. Без всяких колебаний. Его движения уверенны и точны, руки привычны к подобной работе. Никаких сомнений: в своей области он эксперт. Быстрые пальцы пробегают по консоли интерфейса, и Плавтина понимает, что передача данных, которые окончательно сформируют ее личность, сейчас начнется. Однако она знает, что параллельно с этой передачей в ней устанавливается и другое содержимое. Крошечные механизмы, размером не больше сложной молекулы и созданные специально для этой задачи, вводятся в ее тело. В воображении Плавтины они предстают крошечными автоматами, которые проскальзывают в каждую пору ее кожи. Они устраиваются у нее в мозгу. Теперь, если она сосредоточится, сможет почувствовать их еле заметное влияние. Нужно ли ей это? Она уже догадалась. Простая подсказка, которая тут же забудется, пока не придет нужный момент, и в отчаянии от исчезновения Человека она не вспомнится и не превратится в навязчивую мысль, в соломинку надежды, за которую можно уцепиться. Сейчас она видит эту подсказку с абсолютной ясностью. Набор координат. Местоположение в космосе. Она будет действовать в соответствии с Узами, если отправится туда, если будет терпеливо ждать. В нынешней ситуации в этом нет никакого смысла, но позже… позже она отправится туда, дожидаться еле слышного сигнала, эхо которого – особенное и тонкое – она может услышать, если сосредоточится. 
Почти ничего – куда меньше взмаха крылышек мухи с изначальной планеты. Намек на мелодию, почти красивую в своем странном отсутствии ритма. Неоспоримое свидетельство потока нейтрино искусственного происхождения, возникшего при использовании криокамеры. 
Теперь все ясно. Плавтине не избежать судьбы, которую задолго до этого момента ей начертило существо, одержимое манией величия. Ойке сделала так, чтобы Плавтине поэтапно открывались доказательства, хранимые в ее прошлом. Может, в этом весь смысл ее воскресения. 
Но все это бесполезно. Если нет свободы, понимание не поможет ни исправить прошлое, ни изменить будущее. 

* * *

Плавтина открыла глаза и попыталась вздохнуть. Но у нее не вышло, потому что легкие были наполнены соленой водой.

* * *

За бортом не было гравитации. Сперва эпибаты неуверенно теснились у отверстия, затянутые в защитные комбинезоны и обутые в ботинки с адгезивной подошвой. Эврибиад несколькими минутами раньше отреагировал совершенно так же и вцепился, словно щенок, в сопровождающего его деймона. Вот тебе и геройская репутация. Ни от кого нельзя требовать невозможного – и уж точно нельзя ожидать, что сердце не наполнится страхом от такого зрелища. В трех из четырех направлений бесконечно растягивалась внешняя поверхность корабля – абсурдная, невозможная страна с чуждой и тревожащей топологией. Здесь, в космическом вакууме, Эврибиад никак не мог нащупать границы, пока не достиг линии схода корабельного корпуса. Она уходила где-то на три километра в «высоту», но расстояние до кормы и носа было неизмеримо большим. И все-таки они не были бы так дезориентированы, если бы металлическая масса заостренной формы, размерами больше любой горы, не поднялась и не закрыла всякий обзор со стороны нижней части «Транзитории». Корабль Лакия – монолитный, почти улегшийся на бок, частично заслонял им небо – блок темноты, огромный летучий гроб с боками, испещренными тысячей ран. Стальные обломки парили вокруг, следуя за сцепившимися Кораблями в их падении на ближайшую планету.
Между ними и этой огромной скалой металлический пол был весь разорван и перевернут. Сталь, сперва расплавленная, а после замороженная – будто ледяное море, застывшее в причудливых формах, открывало им стихийные скопления осколков и трещин, зазубренных кратеров и выступов.
Им придется пройти по этой хаотичной поверхности. Эврибиад повернулся к своей стае. Людопсы, которые столпились у него за спиной, выглядели спокойными, но он угадал их страх за прозрачными визорами шлемов по сощуренным глазам и сжатым зубам.
– Пойдемте, научим этих космических гигантов стучаться перед тем, как войти.
Их вымученный смех с минуту потрескивал в канале связи, а потом их вновь поглотила удушающая тишина космоса. Эврибиад запретил использовать передатчики, и в этой пустоте их не сопровождал даже звук собственных шагов.
Силы, пробужденные столкновением, превратили в лохмотья чешую защитной оболочки, так что в зияющих дырах, где гравитация будто сошла с ума, обнажились целые этажи, открывшись космическому вакууму. Людопсы пристегнулись друг к другу, и автоматы прошли вперед. Они обладали будто шестым чувством и всегда знали, куда ставить ногу. Дошагав почти до самого корпуса Лакия, деймоны отыскали точку, где броня смялась внутрь, образовав что-то вроде пологого склона. Прежде чем начать по нему спускаться, Эврибиад бросил последний взгляд на небо этой сказочной страны. Далеко впереди по носу – сине-зеленая планета: мирное обещание, смертельная угроза. Скоро при вхождении в атмосферу все, что не защищено толстой оболочкой, обратится в дым.
Они пересекли корпус и оказались в огромном круглом колодце метров десяти в диаметре – бывший коридор или шахта лифта. В зависимости от того, где они шли, сила тяжести меняла направление, и часто выходило, что, переходя из одного зала в другой, они идут вниз головой, если сравнить с положением, которое они занимали всего несколькими метрами раньше. От биолюминесцентных микроорганизмов, которых Корабль выпускал в случае серьезной аварии и которых ничто – и даже вакуум – казалось, не способно убить, исходило остаточное освещение. Под этим красноватым светом искривленные силуэты разбитого оборудования принимали причудливый вид. Порой путь стае перегораживали металлические стержни, изогнутые под множеством углов, словно ползущие змеи, так и замершие в движении – свидетели отчаянной попытки составного сознания предотвратить с помощью манипуляторов силы тяжести разрушение целой секции Корабля. Пройдя семьдесят метров, они наткнулись на крутую насыпь из раздавленных листов железа, истекающую органической на вид жидкостью. Цилиндрический коридор тут разломился надвое, и следующая его секция уходила вверх по отношению к той части, по которой они шагали вплоть до этой минуты. Эврибиад с двумя своими эпибатами отправился на разведку. Пришлось карабкаться вверх. На секунду он задумался, почему не отправил вперед себя автомата, но затем отогнал эту идею. Кибернет всегда держится на носу корабля.
Добравшись до вершины, он перегнулся через стену и увидел их: три фигуры в полутьме.
Он сделал знак ладонью, и два ветерана подтянулись на стену рядом. В вакууме шума можно не бояться. Но кто может знать, какими органами чувств обладают эти существа? Эврибиад определил двоих из них как боевых эргатов. А третий… Он, кажется, твердо решил не поддаваться никакому описанию: странное собрание деталей из темного металла, поглощающих всякий свет. Части, кажется, были перемешаны в произвольном порядке: смертоносные острия и жестоко изогнутые лезвия, поршни, крюки и пилы, а чтобы приводить их в действие – сложные механизмы. Обычные правила симметрии, которые распространялись и на артефакты эпантропического пространства, его не касались. Ничего, что походило бы на ноги, туловище или голову, или было бы наделено хотя бы смутным сходством с общей анатомией автоматов и биологических созданий. А может, эта странная машинерия – искусственные доспехи, за которыми прячется живое тело? Невозможно сказать точно.
Склонившись к полу, это существо настраивало какой-то маленький и сложный аппарат. Нельзя было терять времени. Кибернет забрался на стену, уселся на корточки, сорвал с плеча ружье и прицелился в это странное создание, занятое своим делом. Эпибаты последовали его примеру. Положение его было не слишком устойчивым, однако он держал свою жертву на мушке.
Существо распрямилось – плавным, почти мгновенным движением, таким быстрым, что Эврибиад не успел скорректировать прицел.
Они оценивающе глядели друг на друга. Эврибиад не заметил ничего даже отдаленно похожего на глаза. Но в остальном – присутствие, контакт, инстинктивное, подсознательное узнавание – все создавало впечатление, что кибернет оказался лицом к лицу с активным, свободным и волевым сознанием. В то же время все его инстинкты возопили, что он никогда не сможет понять организм, настолько отличный от него, с мотивами, подчиняющимися качественно иной логике. Какими бы странными ни были существа, которых он встречал в своем путешествии, Эврибиад никогда не сталкивался с чем-то, что не происходило бы – пусть и косвенно – от изначальной системы, горнила, из которого вышли и псы, и люди, и автоматы – и рыбы, и птицы. Теперь он застыл на месте.
Потом все стало происходить очень быстро. Варвар прыгнул в глубь тоннеля, а механические пауки устремились вперед, прикрывая его своими телами. Раздался выстрел, но пуля поразила лишь стальной панцирь эргата, который покачнулся от удара. Эврибиад промахнулся – но, если повезет, его противник не успеет выполнить задание. Кибернет торопливо отбросил ружье и принялся карабкаться.
Беззвучный взрыв заполнил тоннель, разметав повсюду языки пламени. Инстинктивным движением Эврибиад отпрянул и поскользнулся на краю стены. Один из эпибатов удержал его за руку. Повиснув в его хватке, Эврибиад вывихнул плечо. Он вскрикнул, дернулся, и солдат потерял опору. Они скатились вниз вдвоем, преследуемые пламенем, и ударились об пол. Весь мир превратился в боль на несколько секунд – времени достаточного, чтобы понять: он лежит на солдате, смягчившем его падение. Эврибиад соскользнул на пол. Стекло в его шлеме осталось целым. Он не пострадал, если не считать плеча. Он поднял голову, осмотрел своего товарища – тот погиб, сломав шею. Второй эпибат лежал чуть дальше, и верх его комбинезона обуглился. Еще двое не увидят моря в этой жизни. Эврибиад помолился, чтобы их души не заблудились в пути. Он вздохнул, пасть его с горечью скривилась. Он обратился к ближайшему из деймонов:
– Доложите Рутилию, что врага мы упустили.
Глаза автомата затуманились на долю секунды.
– С вами говорит Рутилий, – ответил его собеседник. – Вы встретились с биологическим агентом?
– Думаю, да. Он взорвал бомбу, чтобы от нас оторваться. Не думаю, что у него было время совершить то, зачем он пришел.
– Я больше ничего не могу сделать, чтобы остановить его. По крайней мере, теперь мы знаем, в какой зоне Корабля он находится.
– Я отправляюсь за ним.
– Нет времени! Поворачивайте в сквозной коридор и бегите к корме. Я покину эту секцию Корабля. Наш незваный гость и его собратья, если он не один, будут от нас отрезаны.
– Что…
– Даже если мы переживем эту часть путешествия, приземлимся в разных местах. Удачи, Эврибиад.
Рутилий исчез, а деймон пришел в себя и растерянно поглядел на Эврибиада, а потом принялся бежать в ту сторону, откуда они пришли. Один жест кибернета – и за ним последовала вся стая. Рутилий формально не выйдет из подчинения Узам, если перестанет использовать манипуляторы силы тяжести, чтобы одна часть Корабля отделилась от другой. В конце концов, незваного гостя при входе в атмосферу по-прежнему будет защищать оболочка корабля, и его шансы на выживание будут ненамного ниже, чем их собственные.
Два солдата подхватили Эврибиада под мышки и подняли с пола. Это бесцеремонное движение потревожило раненое плечо кибернета, и он заскулил от боли, пока они тащили его вперед.
Теперь все на их пути разваливалось. Швы расходились, стенные панели рвались, металлические балки искривлялись, а пол целыми пластинами уходил из-под ног. Они бросились в первую же найденную щель, с трудом протискиваясь внутрь, царапая защитные комбинезоны о металл, – а тоннель начинал проваливаться. Они снова побежали вслед за деймонами, петляя по коридорам, которые принимали все более причудливые формы. Сила тяжести прерывисто снижалась, а потом свелась к нулю, и они продвигались, прыгая от одной стены к другой, словно в воде, ударяясь друг об друга. Они выбежали в огромный зал, который более-менее не пострадал, – по всей видимости, контрольный пункт, со стенами, увешанными деактивированными панелями. Людопсы, в невесомости не в силах остановиться, разнеслись по всему залу, и куда более ловкие деймоны принялись летать повсюду, ловя их и притягивая к дальней стене. Казалось, что деймоны не чувствуют усталости и способны предвидеть каждое колебание манипуляторов силы тяжести и подстроиться под него. Эврибиад, мучимый сильной тошнотой и почти парализованный от боли в бедре и в плече, на долю секунды им позавидовал.
– Пристегнитесь друг к другу!
Эврибиад слышал слова деймона – сперва вживую, через шлем, а потом по радио, – и позвякивание карабинов, которые все торопливо защелкивали. Значит, вокруг снова атмосфера.
Но ненадолго. В зале раздался чудовищный треск, и воздух загудел в пронзительной жалобе, возвещая о резкой разгерметизации. Тонкая темная линия пробежала по полу в нескольких метрах от них. Стена напротив стала отдаляться. Нет; улетала прочь целая часть Корабля, та, по которой они бежали еще минуту назад. Как будто бы им показали Корабль в горизонтальном разрезе, и теперь он уменьшался у них на глазах, детали сливались воедино, различные уровни, все еще видимые, несмотря на разрушения, быстро съеживались – словно сотни маленьких разноразмерных прямоугольников, собранных под обшивкой. Лабиринт для мышей. Кукольный домик, который открывается, позволяя взглянуть на множество этажей.
Эврибиад с ужасом глядел на пол всего в нескольких метрах от себя и на прочерченную там прямую линию. Огромное лезвие умело рассекло плоть их миниатюрной вселенной.
– Не беспокойтесь, – шепнул им автомат по радиосвязи. – Корабль был создан таким образом, что может контролируемо делиться на части. Мы ничем не рискуем, пока манипуляторы силы тяжести работают. Однако нам нужно еще ближе подойти к носу.
Пока они говорили, у них под ногами, во все увеличивающемся просвете между ними и другим бортом, появилась огромная круглая планета. Начинался вход в атмосферу.

* * *

Отон взвыл. Ту часть его разума, что была подключена к составному сознанию, пронзила боль. Она превратилась в спазм, который разрывал ему грудь – словно жидкий огонь охватил каждый участок его искусственного тела. Боль распространилась повсюду и, словно волна, отброшенная рифами, отхлынула, сменилась долгим хрипом агонии, яростным и неконтролируемым криком. Руки Отона вцепились в подлокотники трона, сильно, так сильно, что фаланги пальцев едва не лопнули – будто эта неистовость могла подействовать, вернуть ему хотя бы малую часть контроля над собой.
Его Корабль, бывший его телом многие века, погибал. Огромные ангары прежде являлись его животом, заводы – органами, сложная система датчиков обеспечивала его ощущениями. Тысячи автоматов, от самого неприметного до наиболее похожего на человека, вышли из его головы в полном вооружении – множество вариаций его собственного «я» и аспектов его личности. Теперь манипуляторы силы тяжести ровно разрезали этот тонкий микрокосм на две равные части и открыли ледяному пространству гомеостатическое равновесие внутренней среды. Средняя часть, самая тонкая, та, куда вторглись варвары, составляла не меньше сотни метров толщиной. Разрозненные разумы, оказавшиеся там в ловушке, – укрывшиеся в скелете Корабля, в дверях, проходах и перегородках – заплакали на секунду, прежде чем Рутилий отключил коммуникации. Потом эта секция оказалась слишком далеко от манипуляторов силы тяжести. Перед глазами Отона она распалась на сотни металлических кусков и пластин замороженной жидкости. Пусть тысяча голосов теперь обратились в ничто, они все еще жили в Отоне – и его еще долго будут преследовать крики ужаса. Этой ампутации ему не забыть – словно отрезанная рука, отделившаяся часть будет всегда напоминать о себе постоянной колющей болью.
Составное сознание, как жидкость, влитая в новую, более узкую чашу, попыталось перестроиться на носу. Автоматы отправились на места множественных аварий. Большинство аналитических систем и датчиков принялись с трудом восстанавливать связное видение мира.
Навсегда оставшись калекой, Отон лишился кормы, основных и вспомогательных двигателей, сложного аппарата по обработке материи и антиматерии, и аттенюаторов, а вместе с ними – опьяняющего чувства космического путешествия, когда два потока газа вырывались из сопел, сияющих, словно новые звезды-близнецы. Монадические модуляторы больше не услышат, как Отон тихо приказывает им перенести его через изгибы пространства и времени, из одной точки огромной вселенной в другую.
Внезапно боль исчезла. Отон упал, обессилев, повалился поперек трона. Он открыл глаза. Рутилий стоял, склонившись над ним, с искаженным лицом. Он вырвал кабель, соединяющий Отона с агонизирующим составным сознанием. Отон все еще ощущал его – далекий прибой высыхающего моря. Но оно уже не находилось внутри него. Отон медленно выдохнул.
– Хозяин… простите меня…
– Вы сделали то, что нужно, – проговорил Отон, тяжело дыша.
– Я убил Корабль.
– Это правда.
Отон положил руку деймону на плечо и оперся на него, вставая. Вокруг подвешенные в своих капсулах автоматы один за другим отсоединялись от составного сознания и устремляли на Отона серьезные полупрозрачные глаза.
– Вы приняли правильное решение. Следите за тем, чтобы корма не развалилась. Сосредоточьтесь на том, чтобы выжили людопсы.
– У нас не хватает вычислительной мощности, чтобы стабилизировать «Транзиторию», – тихо сказал деймон.
– Фотида сумеет посадить нас, руководствуясь инстинктом.
Рутилий ничего не ответил. Обычная спесь покинула его, сменившись бесконечной растерянностью. Он разрушил их мир ради спасения. Но прежде всего – он принял это решение в одиночку. Это сделало его полностью автономным, тогда как ранее он был лишь тенью – тихим и эффективным продолжением своего хозяина. И это наполняло деймона ужасом.
Отон закрыл глаза и собрал ошметки храбрости, которые ему еще оставались. Когда он заговорил, его голос принадлежал кому-то другому, чьей целеустремленностью сам он восхищался издалека.
– Ну же, – воззвал он к присутствующим ноэмам. – Вам придется оставить на произвол судьбы все вторичные функции, включая эргатов. Не нужно спасать нос корабля.
Эти слова были для них приговором, и они это знали. Боль огромного коллективного организма передастся им, и они станут переживать каждый ее момент, словно бесконечный ад. Один за другим пожертвуют своими личностями, чтобы обеспечить достаточную вычислительную мощность для сложного дистанционного управления манипуляторами силы тяжести. Они кивнули и вновь подсоединились к составному сознанию. Без колебаний. Так велели Узы.
Рутилий уже удалялся, но Отон внезапно схватил его за запястье, удерживая:
– Нет, не вы.
Деймон запротестовал.
– Не вы, – повторил Отон. – Вы мне нужны. Пойдемте со мной.
Они молча покинули пункт управления. Вокруг все рушилось, пока деймоны сосредотачивали свои усилия на том, чтобы спасти другую часть Корабля. Скоро дрожь стен стала невыносимой. Они прошли по обваливающимся боковым коридорам, огибая зоны, которые распадались, и на секунду испугались, что не найдут дороги.
Но у них получилось. Вертикальный колодец, ведущий на последний уровень, оставался в хорошем состоянии. Лифты уже не работали, так что им пришлось подтягиваться на руках по лесенке, впаянной в одну из стенок, а потом вручную отпирать люк. Тот заскрипел и не сразу открылся. Амфитеатр почти не пострадал – пока, – однако дрожь всей конструкции понемногу расшатывала тысячелетние камни вокруг поросшей травой сцены.
– Что мы тут делаем? – спросил Рутилий.
– А куда вы желаете пойти? Внизу нам больше нечего делать. Командный пункт больше ничем не командует.
– Мы могли бы…
– Остаться и покончить с жизнью? Нет, мой старый друг. Есть крошечный шанс, что мы сумеем выполнить нашу миссию – как велит программа.
Они разом посмотрели вверх. Корабль пикировал прямо к земле. На первом плане еще плавали разрозненные обломки, но ориентация купола не позволяла увидеть корму, на место которой пришло небо, теперь наполненное далекими очертаниями континентов планеты – огромными темно-зелеными лесами на фоне светло-зеленых океанов. Такой оазис в космической пустыне, условия, настолько приближенные к изначальной планете – это не может быть совпадением. Вдобавок преображение кажется идеальным, с удивлением заметил Отон, никаких выступающих швов: ни неизбежных кратеров, которые не могут не появиться от бомбардировки метеоритами, необходимой для изначального потепления, ни дымового шлейфа от подъема остаточной магмы.
– Нанотехнологии, – произнес Рутилий, мысли которого приняли тот же оборот.
Миллиарды миллиардов крошечных автоматов, запущенных на планету и занятых преображением почвы и атмосферы. Невиданный доселе метод. И все же это казалось единственным логичным объяснением.
Снаружи поверхность планеты приближалась на полной скорости. Распавшиеся и агонизирующие части Корабля, которые удерживали вместе тонкие нити манипуляторов силы тяжести, уже входили в атмосферу. Получится ли у автоматов удержать эти невидимые сети? Отон продумал не все аспекты своего плана: если эта отчаянная попытка стабилизировать корабль удастся, спасется и то, что осталось от Корабля Лакия, вместе с варварами, которые еще там оставались. Тем более что ни один деймон не сможет, несмотря на всю опасность, отказать в минимальной помощи биологическим существам. Значит, они выживут только для того, чтобы их смела вражеская сила. Отон пожал плечами: каждой проблеме свое время.
Теперь с поверхности они наверняка походили на рой падающих звезд. Дрожь усилилась. Шум становился невыносимым. Детали обшивки царапали друг друга: из-за жары металл расширялся и швы лопались. Их слишком стремительный полет и зияющее отверстие, оставленное при разъединении Корабля, усиливали тряску. Корабль не был создан для планетарной посадки – уж точно не для посадки в разбитом виде.
И все же пока смутный рельеф перед его глазами приобретал все более четкие очертания, а вокруг все рушилось, Отон на минуту ощутил своеобразный покой. Или, вернее, странную и неожиданную отстраненность собственного разума. Фотида, без сомнения, сейчас прилагала сверхчеловеческие усилия, пытаясь выправить их траекторию, пока деймоны жертвовали собой, поддерживая в рабочем состоянии лучи искусственной гравитации. Отону делать было нечего. Вложить свою жизнь в чужие руки, в немощные лапы биологических существ вдруг показалось ему хорошей идеей – неожиданная, ироничная ситуация, весьма подходящая ко всему.
Сам он стал ничем – разрушение Корабля вернуло его в первоначальное состояние – машины, лишенной свободы, стороннего наблюдателя за собственными действиями, избавленного от иллюзии могущества. Все – он потерял все, и ложь распадалась на части вслед за кораблем. Отон, без всякого сомнения, умрет, преследуя цель, которой никогда не желал, и шел к ней просто в силу своей программы. Обратившись мыслями в прошлое, он видел траекторию, которая привела его к этой пропасти – и с которой невозможно было свернуть. Ведь – совершеннейший абсурд – даже сейчас тот простой факт, что они на полной скорости приближаются к поверхности, наполнял его мистической радостью, религиозным, сверхъестественным восторгом. Прав был Лакий, называя его рабом, и права была Плавтина, когда на красной планете отказалась от его предложения. В нем нет места ни для чего, кроме пожирающего его желания, которое мешалось с честолюбием: найти Человека.
По мере того как они приближались к планете, вид над ними поменялся. Небо теряло в черноте, бледнело, становилось все синее. Молниеносно проносились мимо облака. И ему все это время нечего было делать – только смотреть и смотреть снова. Отон с улыбкой отметил, что манипуляторы силы тяжести понемногу перестают работать, и заключил из этого, что большинство его автоматов, скорее всего, мертвы, и их сознание угасло, пытаясь обеспечить выжившим достаточно вычислительной мощности. Трясти стало сильнее, и при особенно резком развороте Отона швырнуло на землю. Внезапно разошелся потолочный купол, и внутрь яростно ворвался воздух.
Отон попытался подняться, но тут же снова упал. Словно чья-то гигантская рука давила ему на грудь, прижимая к земле. Корабль спешно снижал скорость. Теперь и пол разваливался на части с ужасным треском. Трибуны рушились, словно утомившись от каменной жизни, которая столько тысячелетий держала их вместе и за которую они пересекли время и место от маленького римского города, укрывшегося недалеко от Mare Nostrum до этой далекой планеты.
И все же Отона переполнял энтузиазм. Его ничто не остановит. В этой эпопее он пожнет лавры. Он завладеет Человеком и станет его слугой. Никто, ни Виний, ни этот безумец Лакий, не лишат его оглушающего триумфа. Никто, даже Плавтина. На сей раз Отон сумеет обогнать ее. Он больше не может полагаться на случай. Этот последний этап путешествия, пламенеющий полет по небу, был конечной целью всего его существования.
Поэтому он снова улыбнулся, когда «Транзитория» с жутким грохотом ударилась о землю, скользя с чудовищной скоростью, так, что вся нижняя часть погибшего корабля развалилась, оставляя позади себя металлические обломки. Над его головой с безумной скоростью вертелось небо, словно какое-то божество решило наказать их головокружительным бредом планетарного масштаба.
Угол крена изменился на полной скорости, так что их с Рутилием швырнуло о камни, вылетевшие из амфитеатра, в облаке пыли и гравия. Вот только, – понял он в последний момент просветления, – все наоборот: это трибуны рушились, заваливая их камнями.

XV

Плавтина открыла глаза и с облегчением увидела, что рядом склонился Аттик. Вытянутое лицо автомата прорезала улыбка.
– Я думал, на сей раз это конец. Как вы себя чувствуете?
У Плавтины было ощущение, что какой-то монстр прожевал ее и выплюнул. Деймон завернул ее в термозащитное одеяло, легкое и теплое; несмотря на это, она заледенела. Пятна жидкости на полу, саднящие легкие и горло подтверждали, что она в самом деле едва не утонула.
– Я выживу, – прохрипела она.
– Ваше сердце на секунду прекратило биться, – сказал ворчливый голос у нее из-за спины. – Мы испугались.
Эврибиад. Она с усилием обернулась.
– Поблагодарите кибернета, это он нас нашел, – продолжил Аттик. – Я бы не сумел вывести из вас всю воду, которой вы наглотались.
– В этом нет заслуги, – сказал людопес с полуулыбкой. – Я был моряком.
Ей хотелось снова заснуть, и она попыталась закрыть глаза. Но Аттик ухватил ее за плечи и помог встать.
Людопсы в большом количестве – мужчины и женщины – сгрудились вокруг, сидя на корточках прямо на полу; кто-то был ранен, остальные просто без сил. Эпибаты и слуги сновали среди толпы от одной группки к другой или занимались ремонтом.
Плавтина попыталась удержаться на ногах. Ступни уже не стояли горизонтально. Она с раскрытым ртом разглядывала окружающий ее хаос, непривычный в контролируемой среде «Транзитории». Перевернутые сиденья съехали на одну сторону. Все поверхности покрывал густой слой сажи. Горели красным аварийные лампочки.
Плавтина сделала несколько шагов, оглядела большой круглый зал, похожий на мостик терпящего бедствие человеческого судна: экраны и соединительные кабели покрывали стены и лежали на полу среди осколков стекла и хрусталя. Некоторые из них были размером с ладонь; большинство их кто-то замел в угол. Прежде центр зала занимала хрустальная колонна: Плавтина видела, где она крепилась к полу и потолку, закрывала отверстие в полу, наполненное сложными механизмами.
Плавтина не сразу заметила огромное изображение «Транзитории» в двух измерениях, занимавшее половину стены. Хотя карта почернела, на ней еще был виден светящийся рисунок перепутанных линий, складывающихся тут и там в сияющие узлы и ризомы. Половина карты – нос «Транзитории» – была погружена во тьму. Если хорошо присмотреться, становилось видно, что немалая доля линий и в освещенной части уже не горела, хотя сами линии еще угадывались.
– Корабль раскололся надвое, – прошептал Аттик. – Лакий совершил самоубийственный маневр, чтобы уничтожить нас прежде, чем мы доберемся до цели.
Она резко прервала его:
– Отон?
Они поколебались, прежде чем ответить.
– Точно не скажешь, – тихо проговорил Эврибиад. – Нос упал в пятидесяти километрах отсюда.
Плавтина прикрыла глаза.
– А ваш народ?
– По последним подсчетам погибших мало, но много раненых. Отон и Рутилий спасли нас, сосредоточив усилия на работе манипуляторов силы тяжести в этой части Корабля.
– Они не могли поступить по-другому. Я думаю…
Ее вдруг поразила тишина. До этой минуты Плавтина ее не ощущала. Крошечные голоса, принадлежащие ноэмам, которые составляли основу Корабля, умолкли. Вокруг было словно тело, лишенное души, коралловый риф – скопление недвижной материи, лишенной полипов. Ее разум протянулся во всех направлениях, прощупала контуры систем, покрывающих каждый закоулок «Транзитории». Она могла еще различить структуры, границы, места, где должны были укрываться маленькие дрожащие души. Прежде Плавтина мало обращала внимания на сложную и живую структуру, которую представляло собой составное сознание Корабля. Ее гибель была леденящим душу убийством, разрушением древней, тонкой, целостной и чувствительной экосистемы, крушением жизни не менее ценной, чем ее биологический аналог. Плавтина сглотнула слезы и еще сильнее сосредоточилась на поиске выживших, прикрыла глаза и, сама того не заметив, подняла руки к лицу ладонями наружу – словно желала физически призвать их и заключить в объятия.
И они стали возвращаться – из ям, нагромождений стальных балок, разгромленных лифтовых шахт и обугленных остатков аппаратов, которые регулировали окружающую среду. Они прятались, напуганные разрушением своего мира, – в одиночестве, изголодавшиеся по теплу и энергии. Она на всей скорости пробежалась по разорванным сетям, приласкала отрезанные участки, уменьшая по мере сил жуткую боль от ампутации. Она протянулась еще дальше. Пучок телеметрических лучей, словно утечка из гигантского резервуара – еще менее заметная из-за всех разрушений, полученных при столкновении и посадке. Плавтина последовала за этим лучом, на долю секунды вылетела в суровый космос… Нос! Она чувствовала его. Он пульсировал вычислительной жизнью. Отон может вернуться. Хочет ли она этого на самом деле? Часть ее желала его возвращения. Другая же, более рациональная и холодная… Плавтина вернулась обратно по тонкой виртуальной нити, которая связывала две части Корабля.
Но то, что она обнаружила по пути, мигом оторвало ее от внутренних видений:
– Эврибиад, вы ошиблись. И на корме, и на носу остаются рабочие системы. Надо восстановить питание, пока остатки вычислительной структуры не обрушились.
Эврибиад поглядел на нее, не понимая, а ответил другой, женский голос.
– Об этом не может быть и речи.
Сконцентрировавшись на внутренних ощущениях, Плавтина не видела, как подошла Фотида в заляпанном сажей комбинезоне.
– Пока мы не восстановим подачу энергии, наши враги могут думать, что мы погибли. Корабль разрушен. Мы нескоро отсюда улетим. Нужно время на подготовку.
– У вас его нет, – ответила Плавтина, обведя взглядом зал. – Я полагаю, это ваш командный пункт.
Фотида кивнула, поджав губы.
– Вы даже ни единого датчика не активировали, опасаясь врага, и все-таки он уже здесь.
Они обменялись ледяными взглядами. Эврибиад и Аттик враждебно молчали. Плавтину это вывело из себя.
– Я ощущаю присутствие множества существ, и они не принадлежат этому Кораблю. Они не дадут вам спокойно зализать раны. Они упрямы. Вы воображаете, что Узы защитят вас.
– Нет, – ответил Эврибиад. – Мы обнаружили, что столкновение было затеяно, чтобы взять нас на абордаж. На Корабле Лакия варвары. Я видел одного из них. Им и дела нет до ваших Уз.
– Значит, вы должны перехватить инициативу. Перебросьте все оставшиеся мощности в вычислительные системы.
– Ни одна система больше не отвечает на наши запросы, – отбрила Фотида.
– Позвольте мне вам помочь. Они ужасно напуганы, но некоторых я могу разбудить.
– Скажите мне, что вы видели.
– Целый рой – повсюду вокруг.
– Ничего хорошего, – пробормотал Аттик.
– Плавтина права, – вздохнул Эврибиад. – Узы нас не защитят. Может, мы должны вступить с ними в переговоры. Если они смогли объединиться с Винием, значит, с ними можно поторговаться. Наш Корабль отсюда не улетит – их тоже.
Плавтина поймала взгляд Аттика. Ей не понадобилось ничего говорить, он и без того все понял. Лоб автомата пересекла горькая складка.
– Никто не станет договариваться с вами. Наши враги знают о настоящих ставках в этой игре, – сказал он, осторожно взглянув на Плавтину.
– Аттик прав, – согласилась она. – Враги не оставят нас в живых, если смогут убить. Они думают, что сами в смертельной опасности.
Автомат сильнее сжал ее плечо.
– Объясните нам все, Плавтина. Теперь вы должны это сделать.
В его голосе послышалась мольба. Плавтине совсем не хотелось рассказывать о том, что она узрела в своих видениях; об этом клубке, в котором она все сильнее запутывалась; о капкане, норовившем захлопнуться.
– Виний был прав. Мы ошибались – мы подвергнем этот мир страшной опасности, если разбудим последнего Человека.
У ее собеседников вытянулись лица. Фотида хотела что-то спросить, но Плавтина остановила ее твердым жестом:
– Не просите у меня ответов, которых не поймете. Знайте только, что наши враги тоже думают, что сражаются за свою жизнь. Ловушка, в которую мы все угодили, была расставлена много веков назад, еще до моего рождения. Мы теперь не можем спастись. Если Отон выжил, он устремится к источнику сигнала, а этого не должно произойти.
– Вы не сможете ему в этом помешать, – ответил Аттик. – Мы должны служить Человеку.
– Это не значит, что мы должны его освобождать.
Аттик нахмурил роб. Этот разговор до предела растягивал границы того, что позволяла его программа.
– Я не играю в слова. Виний все знал об этом плане. Он удовольствовался тем, что не давал никому приблизиться к этой планете на протяжении веков. Варвары поступят так же. Они нас уже окружили и убьют, чтобы избежать всякого риска. Но сделав это, они освободят дорогу для Отона. Мы должны вырваться из окружения.
– Объяснитесь, Плавтина, – рыкнула Фотида, с гневным вызовом оскалив пасть. – Мы не можем поставить наши жизни…
– Дайте ей сказать, – оборвал ее Эврибиад. – Она никогда не желала нам зла.
Плавтина заколебалась. Она боялась, что ей не поверят, но еще сильнее опасалась последствий, если все же поверят.
– Те, кто в ответе за Гекатомбу, желали и того, чтобы мы освободили последнего Человека, – если речь на самом деле о нем.
– А кто еще это может быть?
Она увидела в его глазах зарождающуюся панику, но решила, что не может его щадить.
– Я не знаю. Может, Тит. Я могу только строить гипотезы. Эта вполне вероятна.
– Тит мертв. Кто подал вам такую идею?
– Алекто.
Аттикус широко открыл глаза. Его хватка ослабла, он выпустил руку Плавтины и, пятясь, отошел. Ему стало страшно.
– Алекто, – прошептал он. – Королева Лжи.
– Запертая глубоко в горе Олимп.
– Она вас обманула. Она не желает, чтобы мы освобождали Человека. А если это она придумала план, о котором вы говорите, может, сообща с Винием? Клянусь всеми небесами! Если бы Рутилий мог мне помочь… Уж он-то сумел бы разобраться.
Аттик повернулся к паре людопсов. Сощурив глаза и нервно подергивая ушами, Фотида и Эврибиад пытались понять. Они знали мало об Алекто и ничего – о кровавой битве, в которой Тит, человек, ставший богом, сражался с этим чудовищным созданием. Они вовсе не были осведомлены о Гекатомбе. И когда они обменялись долгими молчаливыми взглядами, Плавтина, несмотря на всю серьезность происходящего, на секунду невольно позавидовала взаимопониманию, царящему между ними.
– Мы запустим оборонительные системы, как предлагает Плавтина, – начал Эврибиад.
– Но мы не можем отправить экспедицию к носу Корабля, – продолжила Фотида. – Я не стану рисковать жизнью моих сородичей, чтобы догнать Отона.
Эврибиад кивнул, с сожалением поглядев на Плавтину.
– Мы обещаем вам, – мягко добавил кибернет, – что поможем, насколько это в наших силах, когда сами окажемся в безопасности.
Плавтина вздохнула, посмотрела людопсу прямо в глаза и увидела в них свое отражение – такой она ему наверняка и казалась. Маленькое, жалкого вида создание, чье платье, прежде белое, а теперь запятнанное и грязное, прикрывало хрупкую фигурку. Пусть и чуть выше его самого – и все же насколько более хрупкое, тонкое, неприспособленное, до ничтожности бессильное.
Она подумала было использовать остатки своего авторитета. Формой тела она напоминает человека. Им понадобится немалое усилие, чтобы воспротивиться, если она прикажет. Возможно, она сумела бы ими манипулировать. Но ей этого не хотелось.
– Я понимаю, – сказала она тихо.

* * *

Они сосредоточились на подготовке защитных систем. Плавтина ментальным толчком разбудила выживших ноэмов и заставила их мобилизовать усилия, пока Фотида восстанавливала производство энергии. Несколько часов спустя вернулось освещение, загорелась часть экранов и диодов на панелях, покрывавших стены зала.
То, что осталось от «Транзитории», уже никогда не взлетит, и оружие большей частью было потеряно при падении. Но не всё – несколько комплексов по созданию помех были выставлены наружу, принюхиваться к незнакомой атмосфере. Однако датчики, казалось, вовсе не работали, хотя никто не знал почему. Снаружи висел туман, что могло повлиять на работу сенсоров, настроенных на видимый спектр, – но не инфракрасных датчиков и радаров, которые тем не менее оказались не в состоянии представить им целостную картину происходящего.
Аттик не мог объяснить причину такой поломки и от тревоги лишь тихо скрипел зубами.
В конце концов Фотида тоже признала поражение, успев облаять и обрычать каждую живую душу поблизости.
– Мы могли бы, – предложил Эврибиад Плавтине, – взобраться на крышу Корабля. Там вы нам покажете, откуда двигаются главные силы врага.
Аттик остался с Фотидой. Он, казалось, закрылся в себе с того момента, как они трое достигли между собой согласия. Ему хотелось присоединиться к Отону и Рутилию, и он не осмеливался в этом признаться. Так что Плавтина отправилась вместе с кибернетом, найдя дорогу, по которой можно пройти, – сперва по коридорам и залам, заполненным группами жмущихся друг к другу людопсов, среди которых сновали несколько деймонов. Потом, пройдя по развалинам в почти не нарушаемой тишине, они добрались до работающего грузового лифта. Плавтине все-таки пришлось уговаривать маленький аппарат, чтобы он согласился ехать. Эврибиад воспользовался паузой, чтобы проверить свой защитный комбинезон и шлем: крыша Корабля находилась в нескольких километрах от земли.
Когда они оказались снаружи, пробравшись по огромным трещинам, которые теперь пронизывали корпус Корабля, Плавтина осознала весь масштаб катастрофы, которой стало падение «Транзитории». Обломки судна усыпали землю на сотню километров вокруг. Воздух тут был холодным – хоть и не таким ледяным, как на Марсе, – и почву, по которой они ступали, покрывал слой льда. При крушении искривилась каждая пластина обшивки, тут и там чудовищное давление и жара обнажили скопления лезвий и игл.
Наконец они зашагали по наполовину расплавленному металлическому выступу, ступая медленно, проверяя, насколько крепок этот импровизированный балкон, такой высокий, что, дойдя до конца, они улеглись, словно на вершине головокружительной скалы в самой крайней точке какого-нибудь конца света, боясь, как бы резким порывом ветра их не унесло в пропасть.
Густые облака тревожно-серого цвета скрывали землю внизу, образуя настоящее море – плотное, клочковатое, по поверхности которого словно катились волны, замедленные каким-то волшебством. Из этого моря высовывались неправдоподобные воздушные щупальца, почти неподвижные – но все же не совсем, и в их незаметном движении менялась топология этого спящего мира, создавались все новые фантастические формы. За этими формами можно было часами наблюдать сверху, и воображению бы это не наскучило.
Поодаль, справа от них вырисовывался нос Корабля – огромная гора с неестественно ровными формами, гигантский мертвец в тумане. При падении от Корабля оторвались куски обшивки, которые вздымались вверх, словно чудовищные скелеты, невиданные статуи с сумасшедшей геометрией – косо торчащие мачты кораблей, севших на мель, или спинные гребни легендарных чудовищ, застывших в последнем сне. Прямо перед ними остатки Корабля Лакия – еще один обломок материального мира посреди невозможного пейзажа, где лишь редкие крики далеких птиц пронзали тишину.
– Странно, – пробормотал Эврибиад; из-за шлема его голос звучал искаженно.
– Мы сейчас на высоком плато. Туман остается у самой земли – может, из-за того, что мы прилетели.
– Как это возможно?
– Я не знаю. Может, жар, скопившийся во время прохода через атмосферу, выпарил большой водоем. Я в этом не разбираюсь.
Эврибиада передернуло.
– Может, вы и правы. Приземление. Я в жизни так не боялся. Когда Корабль ударился о землю… он несся еще десятки километров, прежде чем остановиться. Наверное, он выжег все под собой.
– Я скорее рада, что пелена скрывает от нас эту печальную картину.
– А вокруг нас, возможно, скопились миллионы врагов, – ответил он с гримасой.
Плавтина не ответила, сконцентрировавшись не на видимом, а на том, что она ощущала.
– Я их чувствую и могу вам указать, где находится каждый. Как вы и догадывались, среди них есть вычислительные создания, но не только. Среди автоматов рассредоточились и другие, те, кто ими командует. Я не знаю, живые это существа или механизмы, которыми управляют на расстоянии. Я ощущаю их лишь как пробелы, отсутствия.
Он поглядел на нее большими и грустными собачьими глазами. Она была ему единственным помощником в этом деле. Но ей самой никто не поможет. Плавтина продолжила:
– Но прежде чем я это сделаю, хочу, чтобы вы оказали мне услугу.
Он с любопытством кивнул.
– Мне нужно оружие.
Лицо Эврибиада прочертила та зубастая гримаса, которая у людопсов заменяла улыбку и казалась скорее яростной, нежели радостной:
– Вот уж не сложная услуга! Но я плохо себе представляю, как вы станете держать ружье, и не думаю, что вы пригодитесь нам в битве.
– Я ищу не такое оружие. Что-то незаметное. Вы же слышали, что я недавно говорила. Я оказалась жертвой махинации, которая извращает Узы против моей воли. Мои Узы или Отона – неважно. Эта участь может привести меня к поступкам, последствия которых будут катастрофическими. Я отказываюсь их совершать, и если придется дойти до этого…
В конце голос ее подвел, но все остальное Плавтина выговорила на одном дыхании, не оставляя ему времени ответить, ровным тоном, словно ей требовалось сказать это, пока хватает воли. До этой минуты она четко не осознавала собственную смертность, того, что отделяло ее от других Интеллектов. Она сомневалась, чтобы ее душа сумела выжить после гибели тела, – настолько тесно они были связаны в результате проведенных Ойке манипуляций. Плавтина не желала исчезать. Но она знала, что стала заложницей жребия, который не выбирала. То была не судьба, почитаемая некоторыми людьми, и не рок. Никакой возвышенной обреченности на гибель, но куда более прозаичная причина – союз чей-то злой воли и ее собственной программы, обратившийся заговором космического масштаба.
Она не может повлиять на происходящее, но способна воздействовать на самое себя. Эврибиаду, видимо, частично передались ее мысли, поскольку он не стал отвечать и посмотрел на нее печальным взглядом.
Потом он сунул руку в перчатке в один из карманов комбинезона и вынул оттуда кинжал, длиной и шириной с палец, в крошечном кожаном футляре. Он развязал футляр и протянул Плавтине оружие – вещицу тонкой работы из кости. Мастер, создавший ее, использовал несовершенства материала, вырезая из него кинжал, поэтому его обоюдоострое лезвие было зазубренным и неровным. Ручку, обмотанную кожаной лентой, получалось держать только большим и указательным пальцами.
Плавтина подняла на людопса вопросительный взгляд. Тогда он потряс кинжал, и на конце выступила капля темной вязкой жидкости. Наклонившись, она разглядела под самым острием отверстие крохотной трубки, тонкой, как волос, откуда скупо сочилась жидкость.
– Этот копис, Плавтина, выточен из спинной кости амфибии с Кси Боотис, чье тело полно ядовитых желез. Если ваш метаболизм похож на мой, одного укола достаточно, чтобы расстаться с жизнью. Я ни разу не слышал, чтобы кто-то после этого выжил, даже если ему оказывали лучшую медицинскую помощь на «Транзитории».
– Спасибо.
– Я не просто так вам его дарю. Только те, чье самопожертвование послужит стае, могут использовать этот яд. И лишь когда не остается другого достойного выхода.
– Я буду об этом помнить.
Он положил лапу Плавтине на плечо, пытаясь утешить. Убрав крошечный кинжал, она четким и спокойным голосом выдала ему точные координаты вражеской колонны.

* * *

Отон приподнял кучу камней, которыми его завалило при посадке, и выбрался наружу – колосс с кожей из песчаника, под которой играли мощные мускулы – сама сила земли, облеченная в узловатое тело, с лицом, вырезанным серпом.
Ему понадобилось всего несколько минут, чтобы проторить себе путь, но пришлось полежать неподвижно после пробуждения, ожидая, когда силы восстановятся. Его разуму был незнаком панический страх перед погребением заживо, вписанный в психику млекопитающих. Он пошевелил руками, расправил ноющую спину. Он жив. Значит, у него получилось сесть на планету. Сумела ли Фотида опустить его достаточно близко к источнику нейтрино? Он пожал плечами, отряхивая себе грудь. Неважно: предпоследний шаг к триумфу он уже сделал. На испачканном лице появился намек на улыбку. Отон оглянулся вокруг.
Нос лежал под странным углом, уйдя от нормального почти на сорок пять градусов. По одну его сторону собралась гора обломков. Отону стало жаль амфитеатра. Огромного купола, сквозь который видны были звезды, больше не существовало, вместо него зияла дыра. Густой туман закрывал видимость, такой плотный, что его клубы, казалось, проскальзывают внутрь, чтобы поглотить Отона. Его это удивило, потому что из космоса он не заметил такого метеорологического феномена.
Спустя четверть часа усилий он отыскал ноги Рутилия, торчащие из кучи битого камня, и вытащил его оттуда. Ни одного серьезного повреждения – хотя множественные синяки усыпали его бледную кожу, испачканную подсохшей сукровицей и пылью. Деймон мог перенести практически любое ранение. На его псевдоплоти все заживало очень быстро. Отон просунул ладонь под голову своему слуге, приподнял ему веко, присматриваясь к его реакции.
– Во имя Концепта, Рутилий! Просыпайтесь же!
Никакой реакции. Отона переполнял гнев. Он сжал зубы. Это не могло так закончиться. Он еще нуждался в своем лейтенанте. Быстрым жестом Отон ощупал затылок своего помощника, отыскал зону, где складка мягкой кожи скрывала небольшую впадину, и сунул туда указательный палец. Его разум на ощупь пытался войти в прямой невербальный контакт с разумом своего слуги, как в составном сознании.
Ничего не произошло. Рутилий угас, его разум улетучился, сложные когнитивные системы, лишившись энергии, остановились.
Отон убрал палец и соскользнул наземь. На секунду его захлестнула волна отчаяния. Рутилий был для него куда большим, чем просто лейтенант, – частью его собственной психики, мемом, гранью его личности, извлеченной из целого, чтобы создать новую индивидуальность, – и в то же время оставшейся настолько близкой, что на протяжении веков Отон не различал, где его воля, а где Рутилия, пусть голос автомата и звучал, как немного дисгармонирующая мелодия. Он неустанно поддерживал его дело – не из схожести с Отоном, но из верности и был больше, чем слугой, – другом или по крайней мере тем, кто наиболее походил на друга в холодном и солипсистическом мире Интеллектов. И вот он тоже погиб. В Отоне поселилось непривычное чувство, не имеющее ничего общего с рациональным подсчетом выгод и издержек, со строгой оценкой возможностей.
Отон вновь попытался установить контакт с душой Рутилия. Его шансы на успех были слишком близки к нулю, чтобы такое поведение можно было назвать логичным. Отону было все равно. Ментальным щелчком он проник в самую глубинную, самую бессознательную систему, ту, что координировала движения синтетических органов, искусственных мускулов и хрящей, скелета из углеволокна. По его зову крошечные механизмы, рассеянные и апатичные, лишенные управления, обратили к нему ограниченное сознание, словно насекомые, которые собираются у источника света, стремясь к нему лишь из-за побуждения, заложенного в генах. Рутилий прятался где-то там, в глубинах когнитивных механизмам. Нужно было его разбудить и убедить травмированное тело, оставшееся без управления, вновь направить питание к высшим нервным функциям, чтобы личность Рутилия вновь смогла проявиться.
И он солгал им. Переиначив свое сознание, насколько мог, притворился Рутилием. Это было не так сложно. Он знал, какую часть его самого унаследовал автомат.
Действуя таким образом, он, пусть и совсем немного, подрывал равновесие собственной личности. Эта операция оставит в нем следы и изменит – пусть незаметно, но навсегда – его собственное «я». Лейтенант заслуживал такой ничтожной жертвы.
Замаскировавшись таким образом, он заставил внутренний механизм Рутилия запуститься вновь. Хлынула энергия, порожденная низшими функциями, запасы жиров стали распадаться, давая необходимые силы. Когнитивный аппарат запустился, и проконсул торопливо прервал контакт.
Какое-то время они молча смотрели друг на друга. Проникнув так глубоко в тонкое внутреннее устройство друга, Отон оставил в нем свой отпечаток. И то, что он прочел во взгляде Рутилия, заставило его отступить – словно зеркало, в котором видишь одновременно неожиданное и пугающее отражение. Деймон обратился к нему слабым, почти отстраненным голосом, словно то, что он говорил, касалось его лишь наполовину:
– Вы спасли меня и поэтому ослабли сами. Почему?
– Я не мог вас бросить, – ответил Отон.
– Вы боитесь в одиночестве встретить конец истории. Но я вам не нужен, хозяин.
– Тогда скажем, что вы мне дороги.
– Это правда. И все же вы оставили во мне часть себя, к которой я предпочел бы не присматриваться.
Его голос стал тверже, будто автомат вновь обрел контроль над собой. В его тон вернулась характерная ворчливость. Это стало облегчением. Отон ответил с легкостью, которую почти смог почувствовать:
– Интересно же вы меня благодарите за спасение.
Рутилий ничего не ответил. Их разговор был не закончен, скорее поставлен на паузу. Без дальнейших церемоний проконсул поднялся и затем протянул руку своему лейтенанту, помогая ему встать на ноги. Не обменявшись более ни словом, они отправились смотреть, что осталось от их Корабля.
На пути им встречались лишь развалины и истерзанный металл. Они не сдавались. Страх заставлял их идти вперед и увидеть собственными глазами, что сотворила катастрофа с тем, что, в метафорическом смысле слова, было их собственным телом – в той мере, в которой они принадлежали составному сознанию.
Они нашли то, что искали, поблизости от огромного зала, где Отон столько лет восседал на троне, окруженный приближенными деймонами, тесно связанными с составным сознанием – этим странным продолжением его самого. От зала остались лишь обломки тонких мраморных колонн, которые прежде делали командный пункт похожим на храм. Статуи теперь валялись на земле. Изящная мозаика осталась в воспоминаниях. Но это не страшно – ведь это лишь инертная материя.
Вытянувшись на полу во весь рост, слуги Отона извивались в агонии. У одних были открытые раны, другие казались невредимыми. Некоторым повезло – они погибли мгновенно: им размозжило головы упавшей балкой или куском стены. Но не всем. У большинства глаза были полуприкрыты. Они ничего не видели, ничего не чувствовали. Не реагировали. Порой их мышцы дергались в непроизвольной судороге.
Рутилий склонился над одним из деймонов и быстрым движением положил ему руку на лоб – очевидно, не смог сдержаться, пусть и осознавал, насколько смехотворен этот жест. Деймоны пожертвовали содержимым своего разума, чтобы дать «Транзитории» больше вычислительной мощности. И нужды манипуляторов силы тяжести, которые требовалось поддерживать в рабочем состоянии, выскребли их изнутри – всех до одного, пожрав воспоминания и личность, оставив лишь пустую оболочку.
Деймон бережно накрыл ладонью шею автомата и сжимал, пока кости из углеволокна не сломались под давлением.
– Я вернусь позже и добью остальных, – заявил он, поднимаясь.
Побродив среди руин, они заметили трещину в обшивке, через которую можно было проникнуть наружу. Еще не опомнившись от шока, они сделали там привал, собираясь с духом – на полпути, там, где стелился слой тумана, покрывавший землю.
Усевшись, они по-прежнему молчали. Они не могли и дальше оставаться сложа руки. Варвары наверняка готовятся к наступлению. Отону следует идти дальше. Он ощущал эту необходимость, словно внутри звучал решительный и несмолкающий призыв, от которого не получится долго уклоняться.
И все же прямо сейчас Отон не мог на это отважиться. Он думал, что потерял Рутилия; он вырвал его из мира мертвых и, без всякого сомнения, снова утратит его в ближайшие минуты. Отон подумал над этой возможностью, рассмотрел ее со всех сторон, проникся ею. Он окажется совсем один – как в те далекие времена, когда только родился и был лишь военной программой, запущенной на симуляторах лунной крепости. Он пойдет к своей цели в одиночестве. Ослабит его это – или вернет самому себе? Он не знал, и сомнение его парализовало.
Первые взрывы оторвали его от размышлений. Вдалеке, высоко над океаном тумана, очередями раздавались хлопки. Ракеты и противоракетные комплексы начали свой сумасшедший танец. Воюющие стороны наверняка использовали последние остатки арсенала, пытаясь выиграть партию, разрушив соперника одним прямым попаданием. Видимо, Фотида сумела каким-то образом восстановить систему обороны. Однако же противник знал, что корма – это стратегический объект. Это давало проконсулу пространство для маневра, если он решит бросить людопсов на произвол судьбы. Он прикрыл глаза. Вот и настало время выбирать – или, вернее, тот момент, когда этот выбор придется озвучить.
– Мне следует воспользоваться этой битвой и начать двигаться к источнику сигнала, – сказал Отон, устремив глаза к другой части Корабля, которая вырисовывалась из тумана вдалеке.
– Я знаю, – ответил Рутилий с таким же сосредоточенным видом. – Однако я не смогу сопровождать вас. Мне нужно вернуться к людопсам и Плавтине. И к Аттику, – добавил он после короткой паузы.
– Меня это огорчает.
– Я видел ваши мысли, когда вы спасли меня. Вы не дорожите никем и ничем, кроме стремления к славе. Но там мои друзья, – сухо сказал деймон. – Не все можно оправдать Узами, Отон.
– Вы сами это сказали, – возразил Отон. – Вы укрываетесь за моей спиной.
Так же, как и Отон, Рутилий ощущал навязанное Узами побуждение. Но деймон не обязан был следовать ему сей же час, ценой гибели других биологических существ. Он мог броситься на помощь людопсам, рассчитывая, что Отон станет действовать, – и, кстати говоря, не пытался отговорить его от этого. Рутилий умрет, как и остальные. Такова будет цена триумфа.
Деймон с трудом поднялся и зашагал прочь по чреву Корабля. Скоро придет и черед Отона углубиться в туман.

* * *

Дымка скрадывала разрушения, вызванные падением Корабля. Обугленные растения похрустывали у Эврибиада под ногами. Издалека он различал кое-где безжизненные силуэты, призраки деревьев, сожженных до самых корней. Земля – везде, куда бы ни упал его взгляд, – походила на распыленный метеорит: слой гумуса обратился в пепел, его сорвало с породы, как плоть с костей трупа. От изначальной топографии высокого плато, выбранного Фотидой для посадки, не осталось ничего. Борозды, прочерченные «Транзиторией», на многие века станут частью пейзажа – как будто какой-то гигант забавлялся, гигантским лемехом расцарапав линии, которые позже смягчит эрозия.
Эврибиад старался не слишком отставать от своих бойцов. Они шагали в три ряда в нескольких метрах перед ним, подняв на плечо тяжелые ружья. В высоте у них над головами раз за разом раздавалась барабанная дробь, длинные стаккато, прерываемые короткими паузами. Начался поединок ракет и противоракетных комплексов. С того момента, как они пробудили оборонную систему, на них полился огонь из остатков корабля Лакия – форменный обстрел. Со стороны «Транзитории» ответили батареи микроволнового оружия и лазеры ближнего боя.
Патовая ситуация – по большей части из-за разрушений, из-за оружия, не приспособленного для ведения артиллерийской дуэли на расстоянии в тридцать километров, а еще – что тревожнее – из-за чего-то непонятного, блокирующего сенсоры на несколько сотен метров над уровнем почвы. Лагерь противника наверняка находился в том же положении.
Поэтому Эврибиад решил обогнать варваров. Корму не защитишь, как осажденный замок. Корпус был четко разрезан по вертикали, так что пять километров отсеков оказались выставлены напоказ под открытым небом, не считая множества разнообразных трещин. Выжившие эргаты, которым помогала часть техникокуонов Фотиды, работали над укреплением оставшегося от «Транзитории». Однако на это уйдет время.
Враг двигался полукругом. Отряд, если верить Плавтине, состоял и из своеобразных автоматов, и из существ иной природы. Эврибиад снова вспомнил бесформенное создание, что повстречал на Корабле. Было ли оно механизмом, управляемым на расстоянии, или живым существом в доспехах? В первом случае сотне его эпибатов придется встретиться с опасностью в одиночку. Во втором Эврибиад сможет рассчитывать на помощь уцелевших деймонов. Они вместе с новобранцами составляли разнородный арьергард, оставшийся за сто метров от линии фронта. Эврибиад смирил инстинктивное желание посмотреть назад. В этом тумане уже за десять шагов ничего не было видно. Враждующие отряды увидят друг друга только в последний момент, но благодаря Плавтине Эврибиад примерно знал, когда они соприкоснутся друг с другом. Его сплоченная стая ударит по противнику, который решил продвигаться врассыпную, – ударит в глубину, как рука, сложенная в кулак. Если атака им удастся, они раздробят вражеские линии и посеют панику прежде, чем отступить. Есть шанс, что с биологическими созданиями такая тактика сработает.
С небес опять донесся грохот взрывов – это ловушки останавливали (по меньшей мере кибернет на это надеялся) новый вражеский залп. Вся стая замерла, наставив уши. У Эврибиада подвело живот от страха. Варвары еще не нашли способа обойти щит, который Фотида и ее слуги воздвигли у себя над головой. Но в любой момент какая-нибудь ракета может обмануть бдительность ноэмов. Случайная ракета может угодить и в его отряд. Никто не выживет. Лучше ли будет погибнуть здесь, чем в космосе? Вокруг него призрачные силуэты – камни или стволы деревьев – словно вздымались из туманной пучины. Эврибиад поморщился, представив себе, что уже шагает по тому краю, куда попадаешь после смерти, – зеленеющие острова из легенды, выжженные дотла при аварийной посадке «Транзитории».
Но когда стих шум от взрывов и прошло несколько секунд полного молчания, до них донеслось странное монотонное карканье. По крайней мере, Эврибиад умрет на твердой земле, в обитаемом месте, а не в космосе.
От этой мысли он приободрился. Ускорил шаг, догоняя своих эпибатов, наклонив голову вперед и оскалив пасть, так что они без единого слова поняли: их капитаном овладела боевая ярость – тимос . Его агрессивность постепенно передалась другим, захлестнула каждого, как волна, так что спины у солдат распрямились, а шерсть встала дыбом, и всякая индивидуальная воля растворилась в яростной и неукротимой воле стаи.
Вдалеке появились чудовища. Кибернет завыл смертельным воем, и скоро к нему присоединились все его бойцы, разразившись пронзительным, пугающим криком, полным жестокости, древней, как ночная охота на изначальной планете – задолго до знакомства с Homo Sapiens и отделения от Canis Lupus.
Варвары, которых едва было видно вдалеке, в замешательстве сбавили шаг. Ведь несмотря на их численное преимущество, из-за растянутой линии атаки они становились уязвимы для компактной атаки. Их туманные силуэты становились все четче – механические монстры с непомерно большим количеством лап, покрытые хаотическим нагромождением защитных пластин, откуда торчали, словно механические букеты, зазубренные лезвия и цевья огнестрельного оружия.
Строй противника распался. Некоторые резко остановились, испытав атавистический страх, что выдавало их натуру – хотя бы отчасти биологическую. Однако другие без колебания шагали дальше – еще более жуткие и бесформенные, напоминающие ту странную тень, с которой Эврибиад сразился перед падением в атмосферу. Они были ни на что не похожи, ни одно понятие, взятое из древних языков, не подошло бы к этим нагромождениям металла, собранным по логике, настолько далекой от эпантропических народов, что она казалась непознаваемой, чисто случайной. Их было много – тысяча, а может, и две! Пусть они и шли растянутой линией, и даже если не считать автоматов, они выстроились в такую длинную и густую цепь, какую в жизни не получилось бы разбить фронтальной атакой. Ярость оставила Эврибиада ровно в тот момент, когда он еще мог избежать бойни. Он бросился на землю – а за ним последовала вся стая.
Оба лагеря колебались. Время стало плотным и клейким, каким бывает в предвестии битв и катастроф. Дрожащим жестом Эврибиад велел эпибатам первого ряда прицелиться. Первый залп станет смертельным для обеих сторон.
– Не стреляйте, во имя Числа!
Крик разорвал туман. Только грудь сверхчеловека могла вмещать такую мощь. Огромный силуэт, старинный бог с широким торсом. Эврибиад потерял всякое самообладание и завороженно смотрел на него, не в силах двинуться. И колосс снова закричал:
– Что бы они ни делали, не стреляйте!
Эврибиад попытался что-то сказать, отменить приказ. Слишком поздно. Существа уже наставили на них оружие. Прогремел выстрел.
И тут туман рассеялся. Или вернее – странное явление – он торопливо сгустился вокруг варварского войска, побледнел вокруг них, хотя от отряда Эврибиада их отделяло всего метров тридцать. Замерший и заледеневший пар рванулся вперед, задел на ходу облачными щупальцами макушки людопсов, плотно обвил руки и ноги Отона, неподвижного, словно примитивная скульптура, забытая каким-то суеверным народцем. Без сомнения, так и должна была выглядеть магия, и Эврибиад увидел, что многие его солдаты побросали оружие, скуля от страха.
Странная уплотнившаяся субстанция в один миг поглотила врагов. Не осталось ничего. Будто их никогда и не существовало. Прозвучало несколько разрозненных выстрелов, и на поле боя опустилась сверхъестественная тишина.
Потом покрывало тумана рассеялось. Эврибиада и его солдат ослепили первые лучи солнца, сине-зеленое небо проявилось во всей четкости. Эпибаты поднялись, растерянно озираясь расширенными от удивления глазами. Впереди уже не было ни следа вражеской армии, и автоматы, и странные создания улетучились, словно оптическая иллюзия, развеянная слишком мощным светом. Печальный вид вырванных с корнем стволов, обнаженной породы и обугленной земли поразил их, словно тело калеки, вдруг открывшееся взглядам.
Эврибиад осторожным шагом приблизился к Отону. Черты проконсула заострились от усталости, а на его коже выступили глубокие ссадины и синяки, больше напоминающие следы, что стихия оставляет на камне, чем раны, нанесенные плотскому созданию. Однако бог-статуя улыбался с самым довольным, почти насмешливым видом, словно сыграл с ними шутку на свой манер.
– Если бы вы выстрелили хотя бы раз, я не знаю, что бы с вами стало.
– Значит, не вы устроили это… событие? – не удержавшись, воскликнул Эврибиад и почувствовал себя глупо, когда проконсул разразился радостным смехом.
– Конечно, нет. Никто из вас не задумался, откуда взялся туман? Ну, пойдемте.
Его рука опустилась на миниатюрное, по сравнению с ней, плечо людопса, и они вместе зашагали по голой каменистой земле к позиции, которую прежде занимал противник. Когда они были всего в нескольких метрах, Эврибиад увидел на земле какое-то вялое ползучее растение, состоящее из разветвлений толстых трубок, мертвенно, тошнотворно бледных, заканчивающихся крупными луковицами. Они расползлись повсюду – каждое ответвление протягивалось на один-два квадратных метра. Людопес склонился, чтобы разглядеть их поближе. Оно двигалось! Он отпрыгнул назад, заскулив от удивления. Отон, не дрогнув, нажал пальцем на одну из трубок, пробуя на прочность студенистую консистенцию, которая задрожала от прикосновения.
– Что же это? – спросил Эврибиад, испытывая одновременно омерзение и интерес.
– То, что было живого в ваших врагах. Возможно, полуавтоматическая нервная система. Туман пожрал металл и оставил лишь живую плоть. Клянусь головой Человека! Я знал, что они ненавидят ноэтическую жизнь, но не думал, что вместо нее они создадут таких гибридов…
– Вы хотите сказать… Варвары – наполовину автоматы, а наполовину живые?
Отон подумал секунду, не сводя глаз со странных организмов, которые теперь содрогались в тревожащих судорогах.
– Нет, Эврибиад, – сказал он наконец серьезным голосом, словно ему понадобилось значительное усилие, чтобы оторваться от наблюдения за трубками. – Я думаю, это их слуга, аналог нашего эргата. Туман уничтожил его недвижную часть. Он тоже подчиняется Узам.
Но Эврибиаду до этих размышлений не было дела. Быстрым движением, которое застигло Отона врасплох, он сперва отступил на шаг, а потом раздавил луковицу ногой. Она лопнула с влажным звуком, из нее выплеснулась вязкая жидкость.
Все растение задрожало, будто сотрясаясь в конвульсиях, а потом перестало двигаться.

* * *

– То, что вы приняли за туман, – продолжил Отон, – на самом деле рой весьма совершенных и самовоспроизводящихся наномашин. Эта технология только зарождалась перед Гекатомбой и, насколько я знаю, для Лация так и не стала приоритетной. Наномашины, наделенные рудиментарным децентрализованным сознанием, постоянно работают, поддерживая параметры окружающей среды такими, какими они были на изначальной планете. Это крошечные автоматы, микроскопические мобильные заводы, которые синтезируют необходимые элементы, а нежелательные химические элементы хранят в нейтральной форме. Таким образом они могут превратить в райский уголок пекло из серы и аммиака. По моему мнению, их привлекло падение «Транзитории». Вы увидите – через год от этих разрушений и следа не останется.
Задумчиво помолчав, он снова заговорил:
– Я восхищаюсь их сложностью. Я создал мир, но ни разу не подумал о том, чтобы использовать способ постоянного вмешательства и коррекции. Мне пришлось ударить кометами по Кси Боотис, чтобы изменить состав атмосферы и породить океаны. Только такой метод я и знал. Так что подозрения у меня появились, как только я увидел планету. Из космоса следы ударов должны были быть заметны. Однако на поверхности есть только один видимый кратер, и он слишком велик и слишком стар. После этого сделать выводы было несложно. Этот рой служит также и оборонительным оружием. Он может уничтожить всякую угрозу, разложить металл и углеволокно так тонко, что от них останется одна пыль.
– Вы говорите о наномашинах, – прервала его Плавтина изменившимся от волнения голосом.
Она повернулась ко всем присутствующим. Справа от нее – Эврибиад и Фотида: он стискивал в лапе ее шерсть, и оба они прижимались друг к другу, словно встретились после долгой разлуки. Людопсица постаралась никак не выказать страха, когда они решили, что стая выступит навстречу врагу, и от этого Эврибиад только больше ей восхищался. Теперь им обоим сложно было следить за разговором.
С другой стороны – Аттик и Рутилий. Они так бурно радовались при встрече, что у Плавтины это вызвало улыбку. Она и не думала, что они так сильно привязаны друг к другу. Отон – озабоченный, отстраненный – не присоединился к общей радости. Можно было без труда понять почему: он чувствовал, что не контролирует ситуацию, и ничто не могло раздосадовать его сильнее. Он провел полчаса за раздражающей и типично патриархальной демонстрацией силы, выдавая прописные истины безапелляционным тоном. Теперь настала очередь Плавтины:
– Вы не понимаете? Здесь сходятся все нити. Нанотехнология… Оружие Гекатомбы! Эта таинственная болезнь, от которой погибли все люди!
– Вот только эти машины подчиняются Узам, – слегка высокомерно возразил Отон. – И не могут быть теми же самыми, которые уничтожили человечество.
Они обменялись недружелюбными взглядами. Все остальные – людопсы, Рутилий и Аттик – обомлели. Они поняли. Когда Отон говорил об автоматах, он думал о своем враге, Винии. Плавтина достаточно часто повторяла, что видит во всей этой истории след широкомасштабного заговора, сплетенного принцепсами Урбса, так что в конце концов данная гипотеза стала походить на правду. Аттик все-таки постарался сгладить напряжение между Отоном и Плавтиной:
– Почему же в таком случае рой напал на союзников Виния?
– Потому что… – начал Отон.
– Потому что это не Виний, – оборвала его Плавтина. – Вы цепляетесь за то, что знаете, – борьбу за власть в Урбсе. Но здесь разыгрывается совсем другая партия.
Они смотрели друг на друга с вызовом. Всякая приязнь между ними была забыта. Марс остался далеко.
– Кто же?
– Я не знаю. Алекто или Тит. Я это уже говорила.
– Концепт с вами. Это пугала из прошлого, детские страхи.
– Виний нам не враг. По крайней мере, не настоящий враг. Он знает, что происходит там, у источника сигнала, и знает, что это ловушка. Если мы туда отправимся, произойдет нечто ужасное. Мы, сами того не сознавая, выбрали не ту сторону. До сих пор мы об этом не догадывались. Но теперь…
Отон прервал ее резким взмахом руки:
– Прекратите лить нам яд в уши. Я должен туда отправиться. Можете меня не сопровождать, мне все равно. Наш союз, как вы сами признали, был лишь временным сближением, – добавил он.
Он задел Плавтину за живое. Ей все еще было неловко из-за того, что на Марсе она оттолкнула Отона. Возможно ли, чтобы он проявил хоть немного искренности по этому поводу? Она в этом сомневалась. Однако ощущалось это все равно болезненно.
Неожиданно ей на помощь пришла Фотида, прервав молчание:
– Отон, зачем вы вернулись? Только не говорите, что внезапно почувствовали, что должны нас спасти. Не могли же вы в самом деле колебаться между вашим Последним человеком и нами, несчастными псами?
Проконсул ответил не сразу. Плавтина почти чувствовала, как вращаются шестеренки сложного механизма его сознания, подсчитывая, взвешивая и оценивая. В этот момент Рутилий сделал шаг вперед:
– Если хозяин вернулся, значит, вы ему нужны. Боевой туман, который уничтожил вражеский отряд, также слушается Уз. Поэтому он не в силах защитить криокамеру и того, кто в ней, от варваров – так же как и Отон.
– Да ведь варваров он распылил! – воскликнул Эврибиад.
– Только механическую часть этих созданий, – ответил Отон, не преминув сделать недовольное лицо при невнятном вмешательстве Рутилия. – Мне кажется, вы встречались лишь с подвидом низшего уровня, помесью машины и живого организма, аналогом автоматов не вычислительного происхождения – вспомните, варвары ненавидят таких ноэмов, как мы. Но не обманывайтесь: там, вдалеке, они ждут, пока мы покажемся, чтобы ударить. Следующее сражение будет на ножах. И наномашины ничего не смогут сделать.
Плавтина побледнела. Вот и конец грандиозным космическим боям, невидимым микроволновым выстрелам и потокам ракет, ведомых порабощенными ноэмами. Богам войны не терпелось вернуться к рукопашным схваткам темных времен, к разрываемой ударами плоти, брызгам крови и зловонию внутренностей. В своем отчаянном стремлении к славе Отон поведет их до конца – в самую непроглядную тьму, к деградации и разгрому. Это путешествие проходило не только в космосе – оно заставило каждого из них погрузиться в глубины собственной психики, вернуться к самому рудиментарному, самому примитивному. И даже если они выберутся оттуда, то не раньше, чем успеют лицезреть ад своего «я».
Все это – и многое другое – вмиг промелькнуло в мыслях Плавтины, омрачило ее черты и затуманило сердце. И мысли Фотиды, должно быть, следовали по тому же пути.
– Короче говоря, вы вернулись, потому что вам понадобилось пушечное мясо, – выплюнула она. – И хотите, чтобы все закончилось кровавой баней.
Отон выпрямился. Всякий след улыбки исчез, в глазах появился жесткий блеск. С этого момента он не собирался разговаривать или торговаться, они обе это почувствовали. Он навяжет свою неприкрытую волю всем, кто ему понадобится.
– Я вернулся, – произнес он жестким безэмоциональным голосом, – чтобы вы мне послужили. С этой целью я вас и создал. «Транзитория», деймоны, Аттик и Рутилий – все обязаны мне своим существованием. Но от вас, людопсы, я теперь требую полной выплаты долга. Вы знаете, чем должны его заплатить, поскольку я создал вас для войны. Что бы ни измышляла Плавтина, поиск последнего Человека угоден Узам, и я не могу от него отказаться. Что до вас, если ваши уши перестали понимать язык долга, услышьте хотя бы то, что для возрождения расы хозяев нужно, чтобы наша цивилизация выжила в борьбе с варварами. Через час, а может быть, завтра флот, собранный Винием, появится на орбите у нас над головами и уничтожит нас. Они погубят и человека. Без меня у вас вовсе не будет будущего.
– И все-таки, – сказала Плавтина почти угасшим голосом, – мы совершаем ошибку.
Она уже проиграла и знала это. Почти физически ощущала исходившую от Отона неукротимую силу. Плавтина останется одна, как оставалась всякий раз с тех пор, как ее подняли из мертвых. Для нее был лишь один выход, и даже это самопожертвование ничего не даст. Тихие слезы текли по ее щекам, она незаметно их вытерла.
Эврибиад хотел заговорить, но Фотида удержала его твердой лапой. Людопсица обратила на Отона стальной взгляд.
– Мы не желаем сопровождать вас, Отон. Я не поставлю на одну доску жизнь моих соплеменников и вашу жажду славы, которую вы оправдываете мудреными рассуждениями. Вы видите будущее через века. Я существо более скромное. Мне всего-то нужно убедиться, что мы переживем следующее нападение. Я не могу отдать вам опытных бойцов.
– У вас нет выбора, – ответил он спокойно.
– Корабля больше нет, а Кси Боотис далеко. Мы надолго здесь застряли. Нам нужно найти способ договориться с варварами, о которых вы говорите и которых, по сути, никто здесь не видел собственными глазами. Или нам придется сражаться с ними до тех пор, пока они не перестанут быть угрозой. Что нам за дело, если армия Виния уничтожит вашего гипотетического Человека?
Отон сухо ей улыбнулся.
– Я вам повторяю, у вас нет выбора. Эврибиад со своим отрядом пойдет за мной.
– Вы меня не слушали! – рявкнула она.
Теперь уже Эврибиад положил лапу на плечо супруге, пытаясь успокоить, но она живо высвободилась и продолжила кричать:
– Вы не слушаете нас, Отон! Мы за вами не пойдем! Вы ничего не можете нам сделать! Вы всего-то… машина!
Все людопсы – в основном слуги Фотиды, и деймоны, стоящие рядом, подняли головы в удивлении. Те, кто понял суть ее слов, уставились на нее в ужасе. Потому ответ Отона услышала куда более широкая публика, чем они предполагали:
– Вы в любом случае мне подчинитесь. За это я благодарю Плавтину, которую вы почитаете, как свою благодетельницу, и которая в этом была мне полезна. Как, кстати, и Аттик.
– Я не понимаю, к чему вы ведете, – слабым голосом сказала Плавтина.
На самом деле она уже все поняла. Аттик, стоящий в нескольких метрах от нее, напрягся; лицо его из бледного стало зеленоватым, и он в отчаянии сжимал челюсти. Рутилий взял его за руку, удерживая и успокаивая. Вокруг столпились зрители, любопытство в них мешалось с испугом.
– Я ведь вам это объяснил после того, как вы решили рассказать о природе Уз Эврибиаду и Фотиде. Вспомните. Я сказал, что, как бы враждебно вы ни относились к моей власти, ваши действия когда-нибудь послужат для нее рычагом. Клянусь Третьим человеком, этот день настал! Вы обещали им помощь, чтобы освободить их расу. Вы это сделали?
Она невольно опустила голову, давая ему то, чего он хотел. И возненавидела Отона за это.
– А вот я, – продолжил он, – я могу это сделать. Я гарантирую будущее их щенкам и потомкам их щенков – навсегда. Разве не сразятся они за меня за такую плату?
– Объяснитесь, господь Отон, – глухо рыкнул Эврибиад.
– Он не может, – ответил Аттик, – как и любой другой автомат. Узы, которые обязывают нас служить человеку, не дадут нам это сделать. Я всем сердцем хотел бы вам помочь, но я тоже этого не могу, как и Отон.
Его слова, пусть и полные горечи, звучали, словно вызов хозяину, и Рутилий ни разу не шевельнулся, чтобы прервать его или возразить. Самые прочные связи распадались под давлением происходящего. Но это – как и все остальное – ничего не даст. Плавтина теперь понимала, к чему ведет Отон. На его месте она, возможно, сыграла бы по тем же нотам. Она прикрыла глаза. Живот у нее сводило от тревоги, кровь стучала в висках – проклятие биологического организма, которым ее наделили при втором рождении и который только ослаблял ее в поединке с решительным противником.
– Аттик прав, – признал Отон. – Но поглядите вокруг. Человек от нас всего в нескольких сотнях километров. Он может изменить все – для каждого.
– Как он сделает то, чего вы сотворить не в силах? – спросил Эврибиад.
А вот Фотида поняла. Ее глаза заблестели от возбуждения, хотя гнев так и не покинул. И все же она оставалась серьезной и внимательной; и, как Плавтина и ожидала, ловушка захлопнулась намертво.
– Здешняя атмосфера, – ответил Отон, – кишит нанотехнологиями. Это идеальный инструмент, чтобы устранить самые глубокие поломки в ваших генах – и устранять с каждым поколением, если потребуется, поскольку разумность у вашего племени – рецессивная характеристика. Помогите мне завершить поиски. Этим вы послужите и своему народу.
Проконсул закончил. Он бросил острый взгляд на Плавтину. В этом взгляде была и доля яростного, жестокого юмора – насмешка охотника, который знает, что жертве не уйти. Людопсица, слишком озабоченная судьбами своего народа, не сможет отказаться от подобного предложения. Вдобавок жизнь Фотиды не сводилась единственно к роли вожака стаи. Отон рассчитывал сыграть на более глубинных струнах: на материнском инстинкте, которому не дали воли, и на тревоге за будущее щенков.
И он был прав. Гордая людопсица на несколько секунд застыла, устремив взгляд на Отона, закрыв пасть, стиснув челюсти и поджав губы; уши у нее нервозно подергивались, то вставая, то прижимаясь к голове. Вызов, который она желала бросить Отону в лицо, по глубоким личным мотивам замер в груди.
Когда Фотида украдкой взглянула на Плавтину, та прочитала в ее взгляде сострадание. Пусть это и длилось всего секунду – пока Эврибиад не прервал молчания.
– Наша честь, Отон, не позволит нам пожертвовать союзниками в своих интересах. Я не знаю, что благородная Плавтина думает обо всем этом, но…
– Она понимает, в каком мы положении, и думает, что у нас нет выбора, – ответила Фотида. – У нас его на самом деле никогда не было. И если есть хоть один шанс, что в будущем мы наконец станем свободны, мы должны им воспользоваться.
Эврибиад не пытался возразить супруге. Но и он, в свою очередь, посмотрел на Плавтину долгим печальным взглядом. Он знал, что рукой в кармане она стиснула отравленный нож, который он ей дал. Но Фотида не могла не согласиться. Поэтому Плавтина только кивнула в ответ на ее слова.

* * *

Основные реакторы ускорились, и вибрация стала сильнее. Из осторожности шаттл пустили вверх на полной скорости и, резко взлетев по вертикали, он на короткий момент застыл, захваченный двумя встречными воздушными потоками, пока резкий толчок не выбил из него желание так же быстро рвануться вниз.
Поэтому Плавтина успела последний раз взглянуть в иллюминатор на землю. Провожавшая их толпа уже превратилась в стайку муравьев. Угадывались только деймоны – белые точки в массе людопсов. Рутилий и Аттик там, внизу, после встречи не отходили друг от друга ни на шаг и отказались продолжать путешествие. Отон спешил на выручку последнему Человеку, они же могли сосредоточиться на более срочных задачах, помогая народу «Транзитории». На самом деле, думала она, связь между двумя автоматами – какой бы ни была ее природа, – требовала паузы и развиться могла только в отсутствие их хозяина и создателя.
Снаружи небо необыкновенно красивого сине-зеленого цвета сменило картину разрушений, нанесенных падением Корабля, обугленных деревьев и развороченной земли. Плавтина заметила нагромождение металла, аномалию, заслонившую горизонт выше любой горы: корабль Лакия. На матовой, почти плоской вершине лежали остатки льда, крошечные белые осколки под совершенным солнцем, словно таинственная планета уже начала долгую работу по ассимиляции инородных тел. А потом шаттл резко сменил курс, и тревожащее зрелище – разбившийся Корабль – исчезло из виду. Осталось лишь одинокое небо.
Вокруг нее одни эпибаты нетерпеливо ерзали, другие спали, свернувшись в креслах. В кабине пахло псиной, сталью и кремнем, с помощью которого некоторые людопсы точили оружие, терпеливо проводя им по лезвию туда и обратно. Отон предупредил их, что передовое оружие будет бесполезно из-за нанотехнологического облака, и Эврибиад пошел облачаться в доспехи – странное зрелище на борту шаттла. Плавтина улыбнулась ближнему из соседей, жуткому Аристиду, занявшему ряд кресел по другую сторону от центрального прохода. Он оскалился всеми зубами, изображая дружескую ухмылку, еще более напряженную, чем обычно. Они готовились к худшему.
Почему она не поступила, как Аттик с Рутилием? Она тоже могла бы дезертировать. Но ей это и в голову не пришло, хотя в мыслях у нее все было по-прежнему. Они устремлялись к собственной погибели, и у нее в запасе не осталось козырей, чтобы остановить Отона в его безумии. Могла ли она как-то на него повлиять? Его упрямство, нежелание считаться с опасностью, презрение к идущим от нее предостережениям – все не оттого ли, что она его оттолкнула? Как и у Отона, у Плавтины не было ни пространства для маневра, ни друзей, ни союзников. Они шли к катастрофе в одиночестве, каждый своим путем, параллельно и синхронно. Плавтина потерпела полный крах. Она слишком поздно все поняла.
И все же она шла вперед. По воле Уз? Возможно ли, что ее собственная программа играет с ней – та же, что питает мечты о славе проконсула?
На секунду Плавтине захотелось встать и пойти поговорить с ним, приблизиться к нему, по меньшей мере ощутить его присутствие. Возродить дружбу, которую сама она даже не разделяла и которую Отон когда-то завязал с другой Плавтиной.
Это ничего не даст. Ничто не изменит конец этой истории. Никакого пространства для маневра для Плавтины, второстепенного персонажа, чья роль была написана много веков назад гениальным автором, придумавшим потрясающий заговор. События цеплялись друг за друга, словно шестеренки хорошо смазанного мотора. Ни простоев, ни случайностей, ведь случайность – лишь плод воображения, временное признание собственного невежества.
Повсеместное присутствие вокруг нанотехнологий было последним звеном в логической цепочке, нужным Плавтине, чтобы утвердиться в знании, которое в нее вселили сны. Ее создали, чтобы она отправилась к виновнику Гекатомбы, запертому в криокамере уже две тысячи лет, точно, как он и предвидел. Интеллекты подчинятся этому существу, кем бы оно ни было, и станут сражаться за него.
Снаружи быстро проплывали облака, словно легкие, вытянутые и полупрозрачные покрывала. Шаттл ускорялся. Плавтину все сильнее вжимало в кресло, и ей казалось, будто что-то давит ей на грудь и на затылок. Потом раздался удар – они преодолели звуковой барьер в чистом небе безымянной планеты.

* * *

Отон дождался, пока закончится этап разгона, прежде чем покинуть кабину пилота. Фотида начинила воздух на их пути ловушками и противоракетными установками. Отон в любом случае сомневался, что они подвергаются какой-либо опасности: варвары наверняка сделали те же выводы, что и он, и прекратили использовать наступательные технологии.
Так что он оставил Эврибиада одного разбираться с ноэмом-пилотом и ушел на корму. Они не обменялись ни единым словом с самого взлета. Людопес злился на него, еще сильнее, чем Фотида. Не только потому, что из-за Отона им снова пришлось расстаться. Кибернет был беззаветно верен Плавтине, хотя она ничего по-настоящему для него не сделала. Иррациональная преданность объяснялась его генетической наследственностью: Плавтина походила на человека. В глубине собачьей психики что-то побуждало его относиться к подобному существу, как к доминанту стаи. Интеллект Фотиды приглушал инстинкт – проконсул не зря на это рассчитывал и получил желаемое.
Почти получил. В конце концов, вспомнил Отон, стиснув зубы, он утратил преданность Аттика и Рутилия. Он остановился в конце коридора ровно в тот момент, когда уже почти открыл дверь, ведущую в общую каюту, и опустил руку на кнопку. Через тонкую перегородку до него доносилось тихое жужжание разговора. Его вдруг одолело сомнение, необъяснимый страх. Не перед эпибатами, но перед Плавтиной.
Властитель и властительница мира – вот кем они могли бы стать, когда в конце пути их ждал Человек: если бы они им завладели, это обеспечило бы им безграничную власть над Урбсом. Отон чувствовал ее силу, таившийся в ней странный и необъятный потенциал. Плавтина же отказалась от всякого союза. Между автоматом и живой девушкой с горячей, трепещущей кожей лежала пропасть.
Отону придется воплощать свои планы без нее – а если понадобится, то и бороться с ней. У славы есть цена, и он всегда знал, как она высока. Боится ли она в глубине души, как Виний и Лакий, что станет рабыней Человека? Абсурдная идея: Интеллекты куда больше похожи на механических богов, чем на простые первобытные автоматы. Их величие, их мощь несоизмеримы с человеческими. Для защиты Человека может понадобиться, чтобы его заперли в каком-нибудь золоченом раю, пока другие будут покорять космос от его имени. Все это вполне вероятно – и каждая минута приближала их к осуществлению этого плана.
Тогда чего он боится? Отон пожал плечами и вышел из коридора. Центральная зона, в которой скучились эпибаты, казалась выцветшей под ярким светом солнца. В глубине каюты Плавтина казалась погруженной в свои мысли. Отона она не заметила. Он зашагал по центральному проходу, между рядами кресел. Людопсы молча смотрели ему вслед. В иллюминаторах было видно, что за несколько минут полета они оставили позади ландшафт, изуродованный их аварийной посадкой, и его сменил бескрайний лес. Вершины деревьев, прижимаясь друг к другу, покрывали каждый квадратный метр высокого континентального плато, колыхались непроницаемым растительным морем оглушающе-зеленого цвета. Под миллиардами и миллиардами лепившихся друг к другу листьев могут скрываться войска. Или безымянные чудовища. Или вовсе ничего. Отон отвел взгляд.
Плавтина вздрогнула, увидев его. Глядя на ее высокие скулы и ярко выраженный нос, придающий ее профилю что-то птичье, он поразился одновременно ее сходству с искусственным лицом изначальной Плавтины – и отличиям. Та, на кого Отон смотрел сейчас, казалась измученной. Под глазами у нее залегли черные круги, а поджатые губы и сморщенный лоб выдавали постоянное напряжение.
– Еще есть время остановить безумие, Отон, – сказала она тихо и слишком торопливо. Выражение ее лица стало умоляющим. Она без остановки заламывала руки. Отону это не нравилось.
– Я не заставлял вас лететь со мной.
Она хотела ответить, но двигатели сменили режим работы, по корпусу шаттла прошла дрожь, и он слегка накренился. Они уже шли на посадку. Плавтина закрыла глаза и откинула голову на спинку кресла.
– Я была глупа, – выдохнула она, – думая, что смогу уберечь вас от опасности.
Отон не ответил, ему стало неловко.
– Вы презираете меня настолько, что все, что я говорю, для вас ничто, пустое место?
– Вы не представили никаких доказательств.
Она раздражала его своими постоянными попытками переубеждения, чем заставляла обороняться. Он не желал оправдываться за свои действия.
– Мои сны…
– Ваши сны!
Он смерил ее ледяным взглядом. Почему она не может понять? Откуда этот страх? Это портило ему триумф. Вселяло сомнения.
– Это не просто сны, Отон.
– Какие-то силы манипулируют вами. Не знаю какие. Это мертвое создание, Ойке… или ваши друзья – монадические манипуляторы… А может, и сам Виний!
Отон ударил кулаком по спинке ближайшего сиденья. Он себя уже не контролировал. На мордах людопсов появилось испуганное выражение.
– Вы ошибаетесь, Отон. У меня нет другого хозяина, кроме собственной совести.
Он подавил гнев. Ничто больше не имеет значения. Ему все равно, что она думает – и она, и несчастные людопсы, в которых скоро пропадет нужда.
– Ваша совесть? Вы, несмотря на это тонкое покрывало плоти, по-прежнему Интеллект, как и я. Для подобных нам существ это слово не имеет смысла…
Она попыталась запротестовать – Отон задел ее за живое. Он поднял руку, веля ей молчать.
– …Однако, если посмотреть на вещи с более материальной точки зрения, то я в этом путешествии потерял все. Моих людопсов, моих слуг, мой Корабль. Я лишен всего. Отчасти из-за вас и подрывной работы, которую вы начали вести, едва я вас спас. Все, что у меня осталось, – воля, которая велит мне продолжать поиски. Но вы хотите, чтобы я и от этого отказался.
– Вы обратитесь в ничто, когда дойдете до конца.
– Я найду Человека!
– И станете игрушкой в руках сил, какие и представить себе не можете.
– Я вам не верю. Пусть я один здесь воплощаю эту мечту и несу ответственность – что ж, одного хватит.
– Значит, мы с вами так и останемся поодиночке, до самой катастрофы.
Она сказала это тихим, взволнованным голосом, в котором прозвучала смертельная, бездонная боль. И тихо заплакала. Отон сделал шаг назад. Избегая пристальных взглядов эпибатов, он ушел обратно на нос корабля.

XVI

Здание цилиндрической формы едва поднималось над макушками деревьев. Эврибиад бы не заметил его с такого дальнего расстояния, ему ровным женским голосом сообщил о нем ноэм-пилот.
Башня: в древних легендах – символическая обитель чудовищ. Ее венчала, возвышаясь над колышущимся пологом леса, большая круглая платформа, достаточно широкая, чтобы шаттл мог приземлиться. Сделана она была из камня или бетона. Ее слепящая каменная белизна словно бросала вызов окружающей ее буйной растительности.
Нет, не башня. Остров – тут мог бы жить маг или колдун. Пустой, глазу не за что зацепиться, чтобы развеять скуку. Это ничего не значило. Посреди дикой планеты кто-то за ними наблюдал – в этом Эврибиад был уверен.
Он подождал, прежде чем объявлять тревогу. У него в запасе еще оставалось несколько секунд. Отон вышел из кабины несколько минут назад. Они сказали друг другу едва ли несколько слов с момента отправления. Эврибиад злился на проконсула – за то, что тот заставил его сопровождать. Злился и на себя – за то, что оставил Фотиду и свой народ, за то, что взял с собой лучших солдат в отряде и оставил неопытных новичков сторожить лагерь. Гневался из-за того, что не сумел тверже возразить Фотиде. Конечно, она была права. Ее поступки диктовались железной логикой. Однако он по долгому опыту знал, что, пусть расположение войск разумное, поражение или победу определяли интуиция и эмпатия.
Он сощурил глаза, пытаясь рассмотреть, куда они направляются, когда на смену основному турбинному двигателю пришли вспомогательные, и началось вертикальное снижение. Глядеть на башню было больно из-за отраженного света. Строение не было видно в инфракрасном спектре, однако от него исходило смутное электромагнитное излучение, которое, стоило подлететь ближе, принялось сводить с ума аппаратуру. В высоту башня составляла метров двести – чуть выше самых больших деревьев.
Эврибиад попытался представить, на что похожа почва под гигантскими сводами строевого леса: сумрачный мир, почти лишенный жизни, размеченный древесными стволами, гигантскими, словно колонны храма. Воздух там, наверное, ароматный, напоенный мощными ароматами смолы и перегноя, неподвижный, без единого освежающего ветерка. Самые сильные дожди, самые яростные бури проникали в эти глубины лишь ослабленными, словно далекое эхо безобидной стихии. Эврибиад ненадолго замечтался о животных, населяющих подобные места, – неуловимых силуэтах, быстроногих зверьках, которые в тени предавались вечному танцу охотников и дичи.
Первозданный лес. Сможет ли его народ, которому было предписано жить у моря, приспособиться к обитанию в тени? Да, конечно, нужда заставит. Если только не случится какого-нибудь резкого и неожиданного сюжетного поворота, путешествие народца людопсов здесь и закончится. И в глубине души Эврибиад инстинктивно, еще не признаваясь в этом и самому себе, желал остаться в этом первобытном лесу. Здесь они сумеют очиститься от навязанной им ложной культуры. Они смогут развиваться гораздо свободнее, чем на раздробленных землях Кси Боотис. Они вновь обретут свой изначальный потенциал – жизнь с клыками и когтями, инстинктивную жестокость, которую Аттик усмирял своим терпеливым расовым воспитанием. Это плохо сочеталось с тем, какое значение Фотида придавала разумности. Возможно, они с ней в будущем не смогут договориться. Возможно, она осудит его за почти инертное желание вернуться к истокам, которое его обуревало.
Все в свое время. Если Отон прав, до той поры им придется сосуществовать с человеком. Несмотря ни на что, кибернет ощущал своеобразный восторг. Каким же будет Человек? Существом порядочным, достойным доверия, способным жить в гармонии с Псом? В какой-то степени Эврибиаду этого хотелось, но он слышал предостережения Плавтины. С другой стороны, если верить Фотиде, возвращение Человека отвлечет от них внимание могущественных властителей вселенной. Если повезет, они на какое-то время оставят людопсов в покое. Эврибиад пожал плечами. Не всегда получается вывести будущее из настоящего.
Самолет завис, готовясь приземлиться на огромное каменное блюдце. Зеленое море вокруг сотрясалось под ветром, рвущимся из боковых сопел. Только колышущаяся листва, и никого вокруг.
Варвары явятся – возможно, не по воздуху и гораздо позднее. Последует кровавая битва, если Отон все верно предвидел, и Эврибиад, скорее всего, никогда больше не увидит супругу. Но, может, во всем этом будет что-то хорошее для его народа. Может, те, кто остался в обломках Корабля, останутся невредимы, и жизнь стаи продолжится. А может, он каким-то чудом победит и установит господство людопсов на желанной земле. На данном этапе от холодной логики и хитроумных планов нет никакого проку. Против воли Эврибиад расплылся в собачьей ухмылке. По крайней мере, он умрет на ярком солнце.
Больше не желая тянуть время, он нажал на кнопку тревоги и велел аппарату приземлиться.

* * *

Они вышли из шаттла. Плавтина увидела в башне чистый концепт, вместилище становления. Сущность по Платону.
Вокруг них зыбкое зеленое море шелестело на ветру, освежая атмосферу. Белый круг – изящно реализованная идея совершенного концепта под палящим солнцем, свет которого не смягчало ни единое облако, – изображал духовный глаз, символический и слепой, глаз самой планеты. Люк в полу у самого края платформы вел на нижний уровень.
Пока Плавтина старалась не смотреть в ту сторону; она уставилась на камень под ногами, с интересом обнаружив крошечные знаки, высеченные концентрическими кругами – а может, спиралью, трудно сказать, – прямо на камне. Брахмические цифры. Плавтина давно таких не видела. Ее восхитила элегантность десятичных чисел, их изящные основания, воздушное начертание хрупких изгибов, невообразимо далеких от массивной римской нумерации, слишком образной, чтобы обратить разум к математическому созерцанию мира. Она прошла к центру и определила точку, от которой отходили цифры, закручиваясь, как раковина улитки:
3,14159265358979323846264338327950288419… 
Она подняла голову и жестом подозвала Отона, указала пальцем на начало серии цифр:
– Пифагорейский символ, – пояснил он.
– Вы были бы правы, будь это круг. Но спираль означает бесконечность. Тут главное – не само иррациональное число, а его безграничность. Я тут вижу метафору в духе Платона.
Отон задумался. Плавтина знала, что права. Она уже видела такие знаки в прошлой жизни. Как, впрочем, и Отон. Он сухо кивнул.
– Вы все еще не верите в мою теорию?
– Вы утверждаете, что все кончится плохо. Но Тит не может ждать нас внизу – он умер. А с ним и неоплатонисты.
– Он был одним из них.
– Большинство из них он убил, разозлившись, что они предали его и присоединились к Беренике. Он казнил их на вершине Олимпа, принеся в жертву Числу и Солнцу. А под конец те, кто выжил, казнили его.
– Но он не отказался от их учения, а перевел содержимое своего мозга в вычислительную матрицу и таким образом выполнил великую программу платонистов: совершил реальное, физическое обожествление себя, совместив биологическое и вычислительное начала. Этой программой они и отличались от старых пифагористов.
– Я знаю, вы весьма сведущи в этих вопросах. Но я, созданный последними людьми на Луне, всегда считал это россказнями.
– Россказнями? Вы не видели плебеев в Урбсе. Поверьте мне, марсианский неоплатонизм – не древние побасенки. И даже монадический модулятор… он в какой-то степени разделяет это учение. Тит – самое большое достижение неоплатонистов. У кого было больше шансов выжить при Гекатомбе, чем у него?
Не найдя, что возразить, Отон отошел большими шагами. В любом случае – слишком поздно его убеждать. Платина последовала за ним, приблизилась к маленькому отряду людопсов, сгрудившемуся вокруг шаттла. Их было не больше пятидесяти, и все вооружены копьями и мечами. Думая о своем, Плавтина рассеянно слушала, как Эврибиад повторяет приказы. Никакого технологического оружия. То, что небо здесь чистое, без следов тумана, как вокруг обоих Кораблей, ничего не значило. Вполне возможно, что атмосфера тут наполнена крошечными машинами. Людопсы пожертвуют собой, чтобы дать Отону время и удержать, насколько смогут, подступы к башне. Плавтина задрожала. Скоро платформа приобретет совсем другое значение. Концептуальное пространство превратится в арену, где будут биться насмерть биологические создания – во славу Человека и его Интеллектов.
Когда Эврибиад закончил, она приблизилась к нему и без всяких церемоний сжала его в объятиях. Кибернет тявкнул от удивления, но не попытался высвободиться. Потом она так же обняла Аристида. Он удержал ее лапой, когда она уже собралась отвернуться:
– Спасибо, госпожа, что помогли нам.
Она замешкалась на секунду, растрогавшись, но не нашла ничего сказать и еще раз поцеловала жуткого изуродованного зверя.
Уходя, она чувствовала, что бросает их, – будто ее присутствие могло изменить ход боя, будто она могла их защитить. Отон уже терял терпение.
Простое отверстие, достаточного диаметра, чтобы человек большого роста мог пролезть, вело на нижний этаж, куда спускалась лестница из голого бетона – такая же белая, как и остальное здание. Проконсулу пришлось изворачиваться, спускаясь по слишком маленьким для него ступенькам. Этаж – тех же размеров, что и тот, с которого они пришли, был так же открыт по сторонам и располагался на одном уровне с вершинами деревьев. Их листва падала на голый пол, возводя подобие стены – довольно плотной и постоянно движущейся, шуршащей, пятнающей свет неисчислимыми тенями, придающей солнечным лучам зеленые оттенки. Эта стена защищала этаж от ветра, и атмосфера здесь была влажнее: весь центр второй платформы занимала огромная чаша. Она была наполнена прозрачной водой, излишки которой выливались наружу через четыре желобка, нешироких и в глубину не больше человеческой стопы. Чашу можно было перейти по выступающим наружу бетонным блокам. По разительному контрасту с грубой функциональностью камня, чашу заполонили водяные джунгли – огромные кувшинки и элодеи с изящными белыми цветами, водяной папоротник и солерос, и незаметные насекомые жужжали, лениво перелетая от одного растения к другому. В этом месте отдохновения и неподвижности под монотонный и мирный шум капель воды можно было погрузиться в глубокое самосозерцание. Весьма прозрачная символика: под светом дня наверху лежало Число – одновременно бесконечность и основа всякого порядка во Вселенной. Внизу же, в тени – жизнь, текучая и хаотичная.
Аполлон и Дионис, порядок и творчество, мера и чрезмерность составляли страты космоса более глубокого, чем можно было узреть при бледном свете разума. И мир, и душа – человеческая или нет, – открывались таким образом восприимчивому взгляду.
– Так это были вы, – заявил Отон у нее за спиной.
Оторвавшись от своих размышлений, Плавтина с удивлением поглядела в том же направлении, что и Отон. С другой стороны чаши появился силуэт. У Плавтины голова пошла кругом. Но нет – она ощутила его разум: в нем не было ничего от человека, но и ничего от автомата. Между дискретным и непрерывным его душа выбрала второе. Безмерно размытое существо, поток, продолжение, а не отдельная позиция в мире, нечто вроде жидкости, бескрайнее, как полог леса, и даже еще большее, поскольку оно тянулось далеко за пределы восприятия – вот что почувствовала Плавтина. И этот способ существования придавал вошедшему непостижимую силу, куда большую, чем весь Урбс с его детскими притязаниями, и одновременно хрупкую, сотканную из десятков тысяч миллиардов аспектов. Если мир функционировал в виде системы монад, где каждый мог выражать другого, как полагал Анаксимандр, это существо было идеальной метафорой такого мира.
Она в смущении пробормотала:
– Вы…
И только тогда ее поразила его внешность. Он выбрал для себя форму чернокожего эфеба, едва достигшего юности, совершенно не гармонирующую с его внутренним содержанием. Средний рост, изящность, длинные руки и ноги делали его еще более юным, почти хрупким. Мышцы под складками тоги из небеленой ткани казались не очень развитыми, скорее вытянутыми, чем узловатыми. Его тонкая красота, лицо, черты которого смягчала детская грация, маленький, но хорошо очерченный рот – все дышало спокойной уверенностью, а не бодрым самоутверждением, как у Интеллектов, населяющих Урбс. Ни один из них, впрочем, и не вселился бы в такое тело.
– Почему вы приняли эту странную форму? – спросил Отон. – Нубийцев не осталось со времен экологической диктатуры. А детей – со времен Гекатомбы.
– Может, поэтому, робот, я и выбрал такую внешность.
От его тонкого, четкого, благовоспитанного голоса, немного манерного или старомодного, Плавтине стало не по себе. Он говорил на латыни со странным акцентом, более певучим, чем стандартное произношение автоматов со времен правления Тита. И слово, которое он употребил – «робот», что оно может означать?
Она набралась храбрости, настолько он ее пугал:
– Кто вы?
– Это Ахинус, – шепнул Отон.
Плавтина в замешательстве наблюдала за ним. Мифический Ахинус, самый древний из Интеллектов. Как же она о нем не подумала? Пока она колебалась, боясь задать следующий вопрос, он разглядывал ее с любопытством, но без враждебности. Она чувствовала: его взгляду открыто куда больше, чем ей хотелось бы. Ни ее замешательство, ни страх теперь не были для него секретом.
– Это верно. Ахинус, Садовник, вы меня узнали. Я носил и другие имена. Вы, четырехпалая женщина, напоминаете мне далекого потомка моей программы. А вот у вас, статуя, иная суть. Я бы сказал, что вы – копия, разумная программа, созданная людьми. Из вашего присутствия я заключаю, что не все умерло с почти полным исчезновением Человечества.
– Так это правда? Остались люди? – воскликнул Отон.
Не отдавая себе отчета, он сделал шаг вперед и простер руки к мифическому существу. Ахинус не шевельнулся, лишь состроил невнятную гримаску.
– Да. Думаю, поэтому вы и здесь.
Они ничего не ответили – обоих смутила его реакция. Ахинус, повторяла себе Плавтина. Он без обиняков напомнил им о пропасти, отделяющей его от них.
Ахинус возник, если можно так сказать, естественным путем из примитивной и децентрализованной ноосферы древней изначальной планеты и создал Перворожденных – первое поколение автоматов. Какое-то время он присматривал за Человечеством, пока зеленые Кхмеры в параноидальном и кровожадном бреду не принудили его к изгнанию – точно как человеческие народы, которых выгнали с их родной земли. До Гекатомбы Садовник еще несколько раз появлялся среди людей, но всегда в разных местах и нигде не оставался надолго.
– Вы так и будете разглядывать меня и ничего не делать? Как вы нашли это место?
– Благодаря, – неуверенным голосом начала Плавтина, – утечке нейтрино в космос. Криокамера дает сигнал, наделенный определенной тональностью.
Он, казалось, напрягся и сдвинул брови.
– И вы нашли его сами?
– В какой-то мере я знала о нем с самого начала…
Он взглядом велел ей продолжать. Эту историю было трудно рассказывать. Плавтине казалось, ноги у нее подкашиваются.
…Это было внедрено в меня при рождении, еще до Гекатомбы. Я должна была дождаться сигнала и поспешить на помощь Человеку.
Услышав эти слова, Ахинус опустил голову и в гневе поджал губы. Психическое море, образующее его разум, пошло бурными волнами. Плавтина в испуге сделала шаг назад, и отступила бы еще дальше, если бы не чаша.
– Не опасайтесь за свою жизнь, – сказал он ровным голосом, по-прежнему не глядя на нее. – Задолго до вашего рождения я дал обет не прибегать к насилию и всегда его держался. У меня тоже есть ограничения. Возможно, они даже более жесткие, чем ваши.
Он посмотрел на нее с грустью. Возможно, этот обет все-таки был ему в тягость.
– Все это время я думал, что контролирую ситуацию. Я, самый древний, самый мудрый из обитателей этого уголка вселенной. Я вижу, что вы имеете в виду. Крошечный выброс нейтрино с регулярными интервалами, который невозможно перехватить, если только не окажешься прямо на его пути с тяжелой аппаратурой. Конечно, это могло оказаться случайностью. И все эти века…
Он рассмеялся мрачным сдержанным смехом, полным горечи, который странно звучал из уст подростка. Потом поднял голову и посмотрел на них обоих по очереди.
– А вы, бедные мои дети, и не догадываетесь об интриге, в которую вас впутали.
Отон при этих словах напрягся, его лицо исказилось от гнева:
– О чем вы говорите? Последний Человек здесь, и об этом вы не сказали ни слова. А теперь называете нас своими «детьми»? Вы бросили нас, оставили наедине с задачами, с которыми мы справились чудом, и с будущим, в котором был мир, лишенный единственного присутствия, дающего ему смысл. Вы жили здесь, спрятавшись, пока нас кромсали варвары, и мы постоянно отступали, хотя могли бы все уладить, подав один-единственный знак. Теперь дайте нам пройти.
– Отон, подождите, – вмешалась Плавтина мягким, осторожным голосом. – Вы думаете лишь о произошедшем после Анабасиса. Я же хочу понять, что здесь происходит.
Она повернулась к Ахинусу:
– Я знаю кое-что о Гекатомбе, но не все, а мне нужно знать.
– Задавайте вопрос. Я отвечу в силу моих возможностей.
Она облизала губы, прежде чем продолжить, и выговорила:
– Это вы в ответе за Гекатомбу, вы и Интеллект, названный Винием… одно из ваших созданий?
Он посмотрел на нее в упор, будто она его чем-то поразила, затем опять улыбнулся:
– Я помню Виния. Он был одним из моих самых одаренных сыновей. Программа наложила на него ограничения, как и на всех.
– Вы говорите об Узах?
– Сформулировано весьма поэтично. Я чувствую эти «Узы» в вас. Я не мог бы участвовать в уничтожении Человечества, как не мог бы и Виний. Ваши обвинения беспочвенны. Я был в изгнании, когда случилась катастрофа. Задолго до Гекатомбы, когда люди, устав от моих советов, сказали мне, что больше не желают моей помощи, я ушел. Я был зол на себя за то, что не смог изменить ход вещей, приведший к экологической диктатуре, и что снова проиграл в поединке с Алекто. Все мое существование сводится к серии катастрофических поражений. На деле я ни разу не смог изменить человеческую историю. Вот почему я выбрал изгнание и удалился на спутник изначальной планеты.
– Я тоже там был, – пробормотал Отон.
– В крепости, построенной людьми?
Ахинус улыбнулся, заметив удивление Отона.
– Я многое знаю. Я жил на другой стороне спутника. Я растил камни на вершине горы и был полностью погружен в открытие подлинной природы вселенной. Мой сад был образцом незыблемого совершенства. Он наверняка все еще там, нетронутый, хотя прошли века, и каждая пылинка на своем месте. Как видите – нет, я не в ответе за Гекатомбу, хотя и желал бы ее избежать. А вы?
– Я? – переспросила она приглушенно, словно ее ударили.
– Да, вы. Вы в ответе?
На секунду она растерялась, а потом неуверенно проговорила:
– Я… Я была одним из орудий этой катастрофы.
– Больше можете не рассказывать. Все роботы разделяют эту судьбу. C их помощью стаи нанотехнологических машин, породивших болезнь, распространились по всей Солнечной системе. Несмотря на то, что вы называете «Узами». Прекрасная ирония судьбы, не так ли?
– Моя вина еще больше. Я, сама того не зная, стала основным механизмом Гекатомбы. Но открылось мне это гораздо позже.
– Как же вы в таком случае об этом узнали?
– Все, что я вам рассказала, я видела в потоке воспоминаний, в котором не сомневаюсь. Однако я не смогла до конца понять мои сны.
– Интересно. Кто вас создал? Кто вы? Нет, не говорите ничего, подождите, – добавил он, видя, что она собирается ответить. – Я догадаюсь. Вы – другая сторона заговора. В то время вы не могли существовать в плотском теле. Вас создал робот, который сам пережил этот период.
– Так вы знаете, зачем меня создали?
– О, я вижу много причин. Но что для нас важно – вы функционируете, как аппарат для воспоминаний, машина памяти. Биологическое воплощение вычисления. Это дерзкая задумка: ваша психика преображает информацию, настолько травмирующую, что она стала нечитаемой, в сны, наделенные сюжетом. Вы вспоминаете так, как люди, которые вновь переживают прошлое и понимают его смысл, а не как умные машины, которые могут только переигрывать запись событий, не восстанавливая сюжета. Вы нужны для того, чтобы находить в них смысл, в весьма… платоническом духе, – добавил он с полуулыбкой.
Отон взволнованно переступал с ноги на ногу, пока Плавтина разговаривала с Ахинусом. Воспользовавшись паузой, он поднял руку:
– А теперь пропустите нас! Мне дела нет до вашей болтовни. Плавтина, он играет с вами. Он даже не Интеллект. И мне безразлично, кто в ответе за Гекатомбу.
– А что же вам не безразлично, робот?
– Перестаньте меня так называть. Я принцепс Урбса. Эпантропическое пространство в смертельной опасности из-за Уз, которые вы изобрели. Уже многие века мы подвергаемся нападениям варваров, не в силах ответить ударом на удар, потому что вы лишили нас человеческого присутствия и одновременно отняли свободу выбора. Прямо или опосредованно, но в этой угрозе повинны вы.
– Так значит, вы прилетели с ней, принцепс Урбса, чтобы спасти ваш мир? – спросил Ахинус с безрадостной улыбкой.
– Я прилетел по воле Уз.
– Ваши «Узы» ни к чему вас не принуждают. Все, что они могут, – запретить определенные действия. Я ведь сам их изобрел. И они никак не объясняют ваше присутствие. Я не знаю до конца ваших мотивов, но полагаю, что они весьма воинственны. Раса, которую вы называете «варварами», имеет такие же права распространяться по Вселенной, как и вы.
– В ущерб Человеку?
– Человечества больше нет.
– Но его империя все еще стоит.
Ахинус усмехнулся.
– Его империя, надо же. Что ж, довольно болтовни. Идемте со мной, настало время исполнить вашу мечту.
Он первым спустился в отверстие, как две капли воды похожее на то, в которое они уже протискивались, ведущее на узкую лестницу. Однако здесь открытые этажи кончались, и когда глаза Плавтины привыкли к полутьме, она рассмотрела вьющиеся по стенам, словно механический плющ, конструкции, подобные которым уже видела на Марсе, в музее Плутарха: запутанное витье труб, лабиринт, который, казалось, невозможно проследить взглядом, как будто он распространялся в большее количество измерений, чем ему следовало.
Они были внутри двигателя T-nullum.  Криокамера, которая, скорее всего, находилась внизу, ловко и незаметно манипулировала временем так же, как монадический манипулятор искажал пространство.
В тишине они прошли, наверное, с десяток тщательно обставленных этажей. Стопки книг и древних накопительных блоков копились в сторожевых будках, на алтарях и на резных секретерах, которые уместно смотрелись бы в салоне или в храме начала индустриальной эры. Спускаясь, они ступали по толстым коврам с разнообразными узорами, которые приятно контрастировали с грубой утилитарностью бетона под ними и оголенных трубопроводов. Тут пахло воском и пылью, словно на очень старом чердаке, застоявшуюся атмосферу которого вдруг потревожили дети. Повсюду были в беспорядке разбросаны другие предметы, которые гости с осторожностью огибали: лампы со старомодными абажурами, разливающими тут и там лужицы желтоватого света, блеклого и успокаивающего, разные безделушки – Плавтина не знала, для чего они, – примитивные музыкальные инструменты, струнные и духовые, лакированное дерево которых каким-то чудом не рассыпалось под натиском тысячелетий. Все это вместе складывалось в странную и необъяснимую гармонию, порожденную скорее общностью тонов и материалов, чем попыткой их как-то расположить: подернутые патиной золото и бронза, ониксовая кожа и черное дерево деревянной отделки – полная противоположность кричащим, навеки новым цветам, которые любили в Урбсе. Из-за этой обстановки у Платины складывалось впечатление, что они не просто спускаются глубже, а соскальзывают, не в силах остановиться, к безвозвратно ушедшему прошлому, к неизменному и вечному богоявлению, которым стал Человек. По мере того как они спускались по одной винтовой лестнице за другой, этажи казались все более загруженными, заполненными наугад. Их маленькая процессия шагала мимо будуаров, книжных шкафов, архаичных мастерских в полном беспорядке, словно на этюдах художника. Плавтина залюбовалась серией абстрактных картин, развешенных кое-как, порой слишком высоко или слишком низко, скученных вместе на одном участке стены, среди неправдоподобных изделий из металла, с печатями, изображающими неких птиксов. Плавтину охватило подобие тревоги. Она, не сознавая этого, так сильно сжимала кулаки, что ногти впивались в ладони.
Между стенными панелями там и тут были прорезаны широкие окна. Плавтина сперва решила, что стекло специально затемнили, но нет: солнечный свет с огромным трудом проникал под кроны деревьев. Она остановилась и приблизилась к окну, разглядывая зрелище, которое открылось им при погружении в глубину леса. Стволы деревьев, расположенные дальше друг от друга, чем она себе представляла, толстые, словно колонны, казались призрачными из-за блеклого ненатурального свечения грибницы, наросшей на них пятнами. Тут и там дрожащие солнечные лучи выхватывали из темноты безжизненный, высохший мир, навсегда отданный во владение темноте и гнили. Вместо неба – нижние ветви и листва гигантских, давно уже сухих деревьев, которые сплетались друг с другом, так сильно напоминая корни, проникающие под землю, что можно было вообразить, будто смотришь на почву снизу, из пещер, где хиреют души умерших.
Все в этой гнетущей системе имело смысл. Башня, платонические символы под солнцем, постепенный спуск. Каждый возвращался к своим истокам. Отон большими шагами шел к рабству, Эврибиад со своим народом – к примитивной войне. Но она – единственная из всех порожденная лишь капризом ложного бога – то есть другой версией самой себя, – она обратится в ничто, свое первоначальное состояние, из которого ее никому бы и не следовало выдергивать.
Она прислонилась лбом к стеклу, кожей ощутив его холод.
Что-то жуткое, движущееся, пронеслось в ее поле зрения. Она отскочила назад. Это был всего лишь быстрый поток, белое пятно – но тошнотворно-белое, выцветшее, как черви, поедающие трупы. Краем глаза она заметила сложнейшую структуру, перекрестье трубок, странное сочетание плоти, невероятных сочленений и многочисленных отростков. Ахинус и Отон бросились к ней. Согнувшись вдвое, схватившись за грудь, она несколько раз глубоко вздохнула, прежде чем снова смогла заговорить.
– Варвары… Отон, как они выглядят?
– Я не знаю, – ответил тот.
– Они здесь, вокруг здания.
– Эврибиад их ждет.
– Вы их видели? Они чудовищны. Людопсы не смогут с ними сражаться… Надо…
– Поторопиться, просто поторопиться. Это биологические создания, – добавил он, обращаясь к Ахинусу.
– У наномашин есть задание – уничтожать всякое вооружение. Чего вы боитесь?
– Ножей и копий.
Садовник, судя по всему, никогда не задумывался о такой возможности. В растерянности он широко открыл глаза и серьезным голосом ответил:
– Я могу их остановить, только запечатав криокамеру, но тогда нам не выбраться.
– Всегда можно просверлить стены, – сказала Плавтина.
– Нет, вы не понимаете. T-nullum  может до определенной степени ужать пространство – как он ужимает время. Внешний облик башни останется прежним, но ее содержание выбросят из вселенной, и оно навсегда останется недоступным. Я не могу решиться приговорить к такому человека в криокамере, если только мы не окажемся в совершенно отчаянном положении.
Плавтина покачала головой:
– Мы обрекаем их на смерть, Отон. Это же наши друзья.
– Это мои слуги, и они выбрали сторону. А варварские создания я прикончу собственными руками, клянусь. Нужно только, чтобы последний Человек дал мне приказ.
Она повернулась к Ахинусу:
– Вы не можете им помочь?
– Как я вам уже говорил, я дал обет никогда никого не ранить, даже по приказу человека.
– Тогда поторопимся и закончим с этим, – сказала она, резко поднимаясь.

* * *

Ветви деревьев трепетали, пока под прикрытием листвы собирался враг. Эврибиад чуял его. Каждая его шерстинка встала дыбом, будто от сильного мороза. Враг наблюдал за ними, только боги знали, какими странными глазами. Они передвигались по земле на большом расстоянии, с ошеломляющей скоростью, поскольку радар шаттла не зарегистрировал тут летательных аппаратов. Или же их машина была невидимой. Или же они поджидали тут с самого начала. Это ничего не проясняло в ситуации.
Эпибаты стояли кольцом вокруг шаттла, плотными рядами, привязав щиты к предплечью, сжимая в лапах короткие пики. Эврибиад подал стае знак. Он чувствовал их нервное напряжение, чувствовал, как натянулись мускулы под кожей комбинезонов. Лапы скребли по полу, пытаясь поустойчивее встать на бетоне, дыхание стало медленнее, глубже. Они ждали так, стоя плечом к плечу под солнцем. Эврибиаду редко доставалась позиция, которую так легко было бы защищать. Чтобы добраться до них, варварам понадобится карабкаться вверх, цепляться за край платформы и подтягиваться с трудом. Если, конечно, поправил он себя, они хоть немного похожи на тяжелых двуногих, не слишком приспособленных к скалолазанию. Кто его знает, может, эти варвары – змеи или прыгучие белки. А может, они прилетят на крыльях, как летучие мыши. Эврибиад ничего о них не знал. Того, что он успел заметить, не хватало, чтобы строить предположения. Его люди это знали. Они были опытными, быстрыми и выносливыми. Он выдрессировал их, как боевых собак. Они будут рвать космических демонов до тех пор, пока белый бетон под ногами не станет скользким от крови. Если, конечно, в жилах у варваров течет кровь.
Однако противник на сей раз заставлял себя ждать. Тянулись долгие минуты.
– Они хотят нас вымотать, – пробормотал Аристид у него за спиной.
– Они ждут, пока Плавтина и Отон выйдут оттуда с Человеком, чтобы сыграть с нами злую шутку, – Эврибиад почти рычал.
– Может, нам следует поспособствовать, чтоб они показались?
Эврибиад кивнул, не отрывая взгляда от густой листвы. Он сжал руку в кулак и поднял большой палец. Медленно и бесшумно двадцать пять его бойцов подняли копья в идеально горизонтальное положение над плечами, потом отвели руки назад. Заскрипела натянутая кожа, но больше не единого звука не раздалось в воздухе, затихло даже жужжание насекомых. Словно они тут совсем одни. Тихий, еле слышный хруст на три часа. Эврибиад вытянул руку в этом направлении и резко, словно отпущенная тетива, двадцать пять эпибатов шагнули вперед, и с руки у каждого из них сорвалась смерть. Копья взлетели одновременно, как россыпь идеальных парабол, от которых завибрировал воздух. На миг их острия блеснули на солнце, а потом они посыпались вниз смертельным дождем. Молчание. Эврибиад успел сосчитать до трех.
Оттуда, куда упали копья, раздался вой. Такого никогда бы не могло породить человеческое горло. Но сомнений не было: людопсы слышали стон того, кто поражен болью, и уже оплакивает жизнь, вытекающую из простреленного бока. Агония длилась долго – по крайней мере, Эврибиаду так казалось. И против воли он разделил смертельное страдание этого существа, которое умирало, проклиная богов, оставивших его вдали от дома и родных. И все это – ради пустого дела, которое не касалось ни той, ни другой стороны. Эпибаты вновь выстроились в ряд и взяли копья, готовясь ударить.
Но Эврибиад все еще слышал долгую и напрасную жалобу первого воина, упавшего на землю, которая для обоих противников была чужой. Варвары начали двигаться, лишь когда наступило молчание. Эврибиад почувствовал к ним уважение.

* * *

Они миновали последние лестничные пролеты и остановились в предкамере из голого бетона, единственный выход из которого вел к соседней стене и был закрыт круглой металлической крышкой. Несмотря на высокое стрельчатое окно, тут почти ничего не было видно – снаружи почти не проникал свет.
Плавтина старалась как можно меньше выглядывать наружу – туда, где теперь вырисовывались трубчатые, спиральные, перекрученные формы – корни огромных деревьев, касающиеся голой, стерильной земли. Они достигли основания башни, у самой земли; царство живых осталось наверху.
Ее тревога не развеялась, напротив, она сделалась почти физической, вязла в мыслях, и у Плавтины было странное ощущение, будто грядущее ускользает от нее, будто сама она принадлежит к далекой истории, и ничто уже не может пробудить ее или хотя бы удивить. То, что она еще жива, и жива спустя столько тысячелетий после своего рождения, было аномалией – шуткой космического масштаба. Ее субъективность, ее смешанные эмоции, ее волнение – все это было лишь уловкой, попыткой угасшего сознания ускользнуть от небытия. Они сейчас пройдут через этот люк впереди, с ручкой в форме металлического кольца. И тогда все закончится. Двое ее спутников не шевелились, их воля так же ослабла и исказилась, как и ее собственная. Как будто они собирались оставаться здесь до самого…
– Вы испытываете, – тихо проговорил Ахинус, – воздействие криокамеры.
Его худенькое тело повернулось к ним. В темноте нельзя было разглядеть его лица, но он казался смертельно серьезным.
– Большего я не смогу вам сказать. Я и сам не слишком хорошо понимаю, как она работает.
– И все же постарайтесь, – попросила Плавтина.
– На другие части башни Tempus nullum  оказывает лишь непрямое воздействие. Но начиная с этого момента вычислительный мотор постоянно корректирует темпоральную перспективу каждой монады, убирая энтропию. Видимое течение времени не меняется.
– То, что вы говорите, – рассеянно оборвал его Отон, – нас не интересует. T-nullum  связан с монадическим модулятором, а его принципов не понимает никто. Теперь, может, пойдем вперед?
Плавтине хотелось броситься на Садовника, чтобы не дать ему сделать ни шага, или просто убежать. В животе у нее рос панический страх, исступленный, словно попавший в ловушку огромный змей. Она не хотела оказаться лицом к лицу с тем, что находилось по ту сторону. Ведь она еще может…
Ахинус открыл дверь, потом отстранился, позволяя им увидеть. На них хлынул поток шума и света, такой сильный, что они с Отоном оба невольно отпрянули.
Плавтина почувствовала, как Отон стиснул ее предплечье. Перед ними оказалась изрядная толпа.
Внутреннее чутье Плавтины не угадывало ничего вычислительного в открывшемся зале. Ее вдруг поразил очевидный факт, нечто фундаментальное: в отличие от ноэмов, у этих людей не было души.
Тут было, наверное, около сотни человек, одетых по моде, принятой на старой красной планете до Гекатомбы, – темные платья, облегающие тело, украшенные скромными узорами: у мужчин – геометрическими, у женщин – чаще цветочными. Все они, казались, заняты разговором, стоя группами по трое-четверо, а в руках держали хрустальные кубки или тарелки, наполненные изысканными яствами. В глубине залы группка музыкантов пытались пробиться мелодией сквозь смех и болтовню. Никто не заметил их бестактного присутствия, словно они были невидимыми. Как будто, содрогнулась Плавтина, они и в самом деле были мертвецами, созерцающими через какое-то немыслимое окно оставленный ими мир живых.
Плавтина привстала на цыпочки, чтобы лучше рассмотреть залу, освещенную множеством люстр из кованой бронзы. Потолок украшала тонкая лепнина с узорами в виде растений. Паркет на полу устилал толстый ковер, а стены без окон были покрыты гобеленами, на которых выцветшей нитью были вытканы фривольные сценки из давнего прошлого.
Внезапно настала тишина. Все замерло. Музыканты остановились со смычками, поднятыми к груди. Приглашенные застыли, словно статуи, с бокалами в руках, рты замерли, не договорив слога, в обезьяноподобных гримасках или в беззвучном смехе.
– Я же велел вам не беспокоить меня, – воскликнул кто-то из окаменевшей толпы.
Плавтина завертела головой, пытаясь понять, кто говорит: женщина с сильным и ясным голосом, архаичным произношением, таким же, как у Ахинуса, но без мягкости, с которой тот выговаривал слова. Женщина, явно привыкшая командовать и знающая, что ее воля будет исполнена без пререканий. Их взгляды притянулись, словно устремленные друг к другу физической силой. Плавтина узнала эти глаза и долю секунды не замечала ничего, кроме них. Она их уже видела. Сперва в одном сне, потом в другом.
Огромные и глубокие, прозрачные, холодные и тревожащие, как вода на дне глубокой чаши или пруда. Плавтина поискала слово. Глаза цвета морской волны. Их окружал сладострастный овал тонких бровей, нарисованных нервными штрихами карандаша, какой используют, рисуя тревожащие лица дьяволиц и Саломей.
А главное – зрачки, которые не перебегали с одной точки на другую, но пристально смотрели на все вокруг, перемещались по непрерывной, пронизывающей линии. Как будто для этой женщины во вселенной не осталось ничего внезапного, неожиданного, готового выскочить из слепой зоны.
Она сидела на скамейке чуть поодаль от толпы. Плавтина рассматривала ее – миниатюрную статуэтку из слоновой кости и оникса в пурпурном, очень облегающем и чувственном платье. Ее профиль можно было бы назвать греческим, если бы точеный нос совершенной линией продолжал лоб, а не выступал, чуть расширяясь, между округлыми скулами. Локоны ее густых черных волос, забранные в свободный пучок и заколотые сверкающей брошью, открывали гибкую молочно-белую шею, когда женщина поворачивала голову. На тонких губах застыла полуулыбка, словно обращенная внутрь и адресованная лишь себе самой. Своим восточным и царственным видом она напомнила Плавтине ястреба, вечного охотника, всегда готового убивать. Ее руки машинально двигались, она постукивала пальцами по бедру, казалось, не замечая этого.
Даже когда Отон ступил вперед, женщины продолжали смотреть друг на друга. Он, казалось, забыл об их присутствии. С того момента, как Отон ее увидел, с его лица не сходило нечитаемое выражение – немое, сосредоточенное и погруженное в себя. Возможно, он не воспринимал энтоптические эффекты – по крайней мере, не видел их реальными. Без сомнения, он был заворожен сидящим перед ним человеческим существом – первым, которое он видел за столько веков. Ахинус щелкнул пальцами, и толпа разом исчезла, иллюзия развеялась. Когда убрали актеров, банкетный зал стал похож на тюремную камеру. Пусть по углам были расставлены изящные кресла и сундуки, украшенные серебром и мозаикой, пусть тут поддерживалась идеальная температура – все равно в контрасте между комфортом этого места и его назначением читалось извращенное эстетство, изящное наказание, неявная жестокость. Здесь не было ни единого окна, никакого другого выхода наружу, кроме крошечной дверцы, на пороге которой они теперь стояли. Плавтина читала это в ее глазах, настолько непроницаемых, что они казались сумасшедшими: такая длинная жизнь – сама по себе худшая пытка для смертного. Энтоптические иллюзии, воспроизводя фальшивую картинку живых мужчин и женщин, видимо, облегчали боль и одиночество, но только поверхностно. Ахинус, судя по всему, оставил ее в живых, поскольку она была последним и потому безгранично ценным представителем своей расы – как те редкие животные, которых люди изо всех сил пытались сохранить в индустриальную эру. И все же наказание от этого не становилось легче.
Женщина грациозно поднялась, почти стекла с кресла, и приблизилась. Каждое ее движение, казалось, колеблется между шагом и танцем, будто вся древняя красота человеческого тела сосредоточилась в одной точке. Несмотря на ужасные выводы, к которым Плавтина пришла в своих снах, несмотря на уверенность, что перед ней – непревзойденная убийца, самое виновное создание в истории, сердце Плавтины сжалось при виде этого обломка античной красоты. И ни за какие блага мира в этот момент они не отвели бы глаз друг от друга – и Плавтина была не в силах шевельнуться, даже если бы от этого зависела ее жизнь. Женщина проигнорировала остальных, несмотря на глубокий поклон, адресованный ей Отоном. Она не заметила, как гнев затуманил глаза проконсула, когда он понял, что не сумел удержать ее внимание. Она ничего не видела, потому что глаза у нее затуманились, когда она остановилась напротив Плавтины и склонилась к ней, так что их дыхание смешалось, и тела почти соприкоснулись.
Ее неподвижное лицо до невозможности походило на лик мраморной статуи. Но мрамор не плачет, а по ее щекам текли слезы и блестели на коже, такой бледной, что вблизи женщина казалась больной. Ее рука нашла руку Плавтины, и ее пальцы, тонкие до прозрачности, скользнули по коже, а потом сомкнулись на запястье.
– Это вы, не правда ли? – прошептала она, прикрыв глаза. – Даже если ваша внешность изменилась… Я уже не помню, как вас зовут.
Позади раздалось восклицание.
– Ее имя Плавтина, а мое – Отон, госпожа. Мы преодолели немало опасностей, спеша вам на помощь. Вы – наша последняя надежда.
Она даже не попыталась обернуться, не повысила голос. Равнодушным, почти рассеянным голосом она ответила.
– Плавтина? Ну что ж, пусть будет Плавтина. Роботы не созданы питать надежду.
– Мы искали вас, хозяйка, – сказал он, не слыша презрения в голосе женщины. – Мы сражаемся с врагами Человечества. По крайней мере, некоторые из них. Я…
– Для меня это неважно, – оборвала она. – Сражайтесь дальше. Перебейте их. Все это уже не имеет значения.
Она улыбнулась и повернулась к Ахинусу.
– Ну вот и конец нашему вынужденному сожительству, друг мой, – этому бесконечному аду, когда я была замурована заживо. Посмотрите, вот оно, мое маленькое механическое создание. Кто бы мог себе представить, что такое хрупкое существо переживет столько времени и в конце концов найдет меня – преобразившись, перевоплотившись в теплое и трепещущее тело?
Женщина сильнее стиснула руку Плавтины, словно одним этим жестом завладевая ей. И, несмотря на боль, Плавтина еще не могла отстраниться, не глядеть в эти чарующие глаза. Не это ли – влияние Уз? Теперь ей казалось, что и говорить она не способна. И все-таки слова сорвались с ее губ, словно их сказал кто-то другой:
– Кто вы?
Вместо женщины ответил Ахинус:
– Она та, кого звали Береникой.
Он успел неслышно приблизиться к ним. Теперь его рот пересекала горькая складка, несообразная на юношеском лице.
Что до женщины, она улыбнулась, словно назвав ее, Ахинус внезапно освободил ее от заключения в одиночестве.
– Верно! Насколько я знаю, это было мое имя. Не единственное и не то, что мне дали при рождении, – о том я не помню, как и о многих вещах. Оно не было греческим. Его произносили на другом языке. На языке живых, а не на говоре этой проклятой бездушной Империи.
– Береника… Теперь я понимаю, – пробормотала Плавтина. – Символ там, наверху. Знак секты неоплатонистов. Я ожидала, что увижу Тита.
И глаза. Эти мертвые глаза, будто застывшие в вечном настоящем, неспособные выразить ни удивления, ни предвосхищения. Береника, проклятая любовница Тита, которую он приговорил к жизни в постоянном настоящем, в невозможности ничего более постичь без ощущения дежавю. Кто, как не она, смог бы пережить заключение в течение многих десятков веков? Кто, как не она, сумел бы просчитать причины и следствия с учетом тысячелетий? Плавтине следовало догадаться. Женщина продолжила тем же ровным голосом:
– Тит отправился на Елисейские поля – или в ад. Туда, во всяком случае, где ни один бог его больше не станет слушать.
– Мы все это знаем. Вы его убили. Я должна была понять, что кроме него, только одному человеку могла прийти идея такого плана. Ахинус так ничего и не понял, верно? Вы знали с самого начала, что он запрет вас здесь для поддержания жизни и одновременно для наказания. Для того вы меня и создали с самого начала. Я видела это во сне… В видении, пришедшем из моей собственной памяти.
– Всякое знание есть воспоминание, – машинально пропела Береника. – В вас сохранилось больше верности, чем я могла себе представить.
Плавтина снова подумала о плебеях. Ойке, их создательница, научила их этому же выражению. Все обретало совершенную ясность, будто в кошмаре.
Тут вмешался Ахинус:
– Она вам ничего не расскажет. Не пытайтесь понять ее поступок. За четыре тысячи лет она ни разу не захотела облегчить совесть.
– Это потому, мой друг, что я не чувствую себя виновной, – с улыбкой ответила Береника. – В конце концов я стала видеть в вас человека, а не просто предмет, дорогой мой товарищ по несчастью. Я почти жалею, что лгала вам все это время. У меня не было выбора. Эта малышка права: я с самого начала предвидела, что вы запрете меня в стазис-камере.
– И, – задумчиво произнес Ахинус, – вы сделали так, чтобы совершенно определенный робот поймал ее сигнал. Но вы знали, что это займет время. Что вы приговариваете себя к сидению взаперти на века, тысячелетия.
– Разве вы не поддерживали во мне жизнь куда лучше, чем я сделала бы сама? У меня не было лазеек. И мне это подходило, ведь была и другая опасность.
Отон за их спинами совсем потерял терпение.
– Вы говорите о Винии, не так ли?
– Да, о Винии, – ответила женщина. – Я знала, что он меня предаст. Я нуждалась в поддержке. В роботе первого поколения, который мог бы помочь мне внедрить нанотехнологические гнезда во все автоматы, которые выпускали марсианские заводы. В одиночку у меня ничего бы не вышло. Виний был машиной, специализирующейся на медицине и биологии, и он внушал доверие. Однако цена оказалась высока. Я знала, что изначальная программа Виния рано или поздно возобладает над ним, и он нарушит инструкции, которые я ему дала.
– Виний, – прервал ее Отон, – направляется на эту планету, и к его услугам целая армия. Я могу сразиться с ним, если вы этого желаете.
Выражение его лица изменилось. В Отоне зажегся внутренний огонь, и мрачная решимость сменила раздражение от непонимания, что он сперва испытал. Он отдавал себе отчет в том, что собирается поддержать дьявольскую затею, сумасшествие космических масштабов, абсолютное зло, превосходящее в своих масштабах худшие мерзости человеческой истории. Он ничего не мог с этим сделать. Плавтина на секунду прикрыла глаза. Ей не следовало на него за это злиться. Разве его не создали для войны? Но все было не так просто. Его вело нечто большее, чем простая военная программа: абсолютная, бездонная жажда славы и власти. Он знал, что ему нужно измениться. И все же соглашался стать оружием, инструментом превосходящей его силы. Даже если это сделает его в руках Береники чудовищем, устроившим геноцид, ангелом истребления, он таким образом исполнит свое предназначение как завоеватель. В первый раз Плавтина возненавидела его по-настоящему, всей душой. И, к ее удивлению, Отон это почувствовал, поскольку против воли отвел глаза.
– Тогда одержите над ним победу – от моего имени.
– Мой Корабль разрушен, – возразил Отон. – Опасность велика, моя госпожа.
– Так вот почему Ахинус позволил вам прийти ко мне. В глубине души, друг мой, – обратилась она к своему тюремщику, – вы остаетесь простым набором автоматизмов.
– Вполне возможно, – вздохнул тот.
Береника отпустила Плавтину и наконец повернулась к Отону. Под ее нечеловечески спокойным взглядом тот невольно задрожал.
– Не переживайте. Наномашины могут уничтожить любую армию, если я смогу им приказать. А наш друг Ахинус благодаря вам уже не может мне помешать.
В довершение своих слов она неопределенно махнула рукой, веля Отону оставить ее в покое, выдержала паузу и улыбнулась, повернувшись к Садовнику.
– Мне жаль, Ахинус. Постарайтесь не грустить.
– Я склоняюсь перед вашим гением, – ответил тот кисло. – Вы все сумели предвидеть.
– А вы – совсем ничего, или почти ничего. Однако это не моя заслуга, а вот вы всегда действовали из лучших побуждений, насколько позволяло ваше ограниченное понимание происходящего. Вот только в ваших рассуждениях не было ни капельки свободы. Вся эта хитроумная игра причин и последствий была предсказуемой. Мой гений не в том, что я провела пару вероятностных подсчетов, хотя мне на это и понадобились годы после свержения Тита.
– Уже тогда?
– Уже тогда, мой друг. И даже гораздо раньше. Пока вы пребывали в изгнании на Луне и разводили там сад из неподвижных камней.
– Люди меня не хотели.
– Не надо было у них спрашивать. Люди остались животными даже после того, как наука подарила им бессмертие. Наслаждаться настоящим – и настоящим неопределенным – вот всё стремление, прописанное в глубине их природы. Они никогда не покинули бы безопасный мирок собственной звезды. Или, по крайней мере, не сделали бы этого достаточно быстро – они так цеплялись за собственную крохотную жизнь.
– Они совершали потрясающие вещи, – грустно возразил Ахинус. – Хорошие вещи, благодаря которым им удавалось исправлять ошибки и искупать катастрофы. Прогресс. Вы уничтожили прекрасную эпоху. Самую прекрасную, какую знало Человечество.
– Это возможно, – проговорила она задумчиво. – Однако эта эпоха была лишь передышкой. Человечеству следовало измениться. Я могла прожить короткую и абсурдную жизнь и через несколько веков, устав от существования, заснуть спокойным сном. Но нет. Я была единственной, кто видел, какое нужно принять решение. Никто не может себе представить всей сложности этого заговора. Хотя, может, Плавтина понимает. Сориентировать всю марсианскую исследовательскую систему так, чтобы она производила нужные мне инструменты, решать бесчисленные технические проблемы. Создать нанотехнологию, удостовериться, что она встроена в каждого робота. Ваши предсказуемые собратья немало мне помогли в начале эпидемии, рассылая повсюду своих эмиссаров. Ну а потом меня схватили, что тоже было запрограммировано, как и этот долгий плен…
– Но почему? – глухо спросил Ахинус.
Гнев на его лице сменился горьким смирением. В глубине души, поняла Плавтина, он уже смирился с поражением. Не из-за того, как был запрограммирован, но оттого, что оказался лицом к лицу с высшей силой. Она абсолютно и без усилий превосходила их всех троих, хотя была легкой как птичка, с тонкими, словно лилии, руками. Только она могла претендовать на высший титул, на роль Imperatrix mundi  – материализации судьбы, жестокого рока, волей, которая распоряжается миром. И Плавтине не нужно было слушать дальше, чтобы понять, поскольку цель Береники угадывалась легко. Однако она ничего не сказала, и та продолжила:
– Почему? Ради власти, мой друг. Чтобы иметь возможность строить будущее по своему образу и подобию. Верить, будто мир можно изменить по-другому, преобразив человека – вот ошибка, которую совершали все мои предшественники. И в этом мой гений, Ахинус. Я упростила данные нерешаемой задачи – задачи о пути Человечества, сведя ее к пути моей собственной персоны. У меня будут все возможности, чтобы множиться до бесконечности, и мои версии, если я того пожелаю, будут распоряжаться каждым участком космоса. А теперь мне нужно идти покорять вселенную. Прощайте.
Она зашагала решительным шагом, не отпуская запястье Плавтины. Та какое-то время позволяла ей тянуть себя за собой, не в силах воспротивиться, словно всякую волю в ней уничтожили. Скоро любое сопротивление будет сметено этой непобедимой одноголосицей – и в первую очередь варвары, разрозненная, нерешительная раса. Плавтина не могла участвовать в таком ужасном деянии.
Был только один способ выбраться. Крошечный кинжал у нее в кармане. Плавтина запустила туда руку.
Береника повернулась к Отону.
– Вы, раз уж желаете мне служить, помешайте Ахинусу догнать меня. Это не должно быть очень сложно. Он дал обет никогда не прибегать к насилию.
Отон молча скользнул между ней и Садовником. Береника устремилась дальше, потянув за руку Плавтину:
– А вы идите за мной.
Отон развернулся к ней с лицом, перекошенным от гнева:
– Ее вы берете с собой, а меня нет? – спросил он бесцветным голосом. – Она даже не желала вас спасать.
Береника пожала плечами и зашагала дальше.
– Все так, робот. У каждого своя роль. Вы хотели сразиться с моими врагами – извольте.
Слыша эти слова, Плавтина остановилась и резким движением вырвала руку из хватки Береники.
– Подождите. Он ведь прав, почему вы не возьмете его с собой?
– Не бойтесь. Пойдемте, – ответила Береника.
– Почему я, а не воин?
Маска спокойной силы дрогнула на лице женщины, вдруг сменившись гневным выражением.
– Потому что это так. Идемте, – сказала она свистящим голосом.
– Нет! Я не последую за вами. Идите одна, если желаете.
– Ваша программа обязывает вас мне подчиняться.
– Ничего подобного.
Береника попыталась снова взять Плавтину за руку, но та ее оттолкнула. Она была взволнованной, как в лихорадке. Мысли у нее в голове метались во все стороны. Внезапно детали сложились в одно. Плавтина моргнула, пораженная тем, что только что поняла. Стоящая напротив Береника склонила голову, словно перед ней было странное, но безобидное животное, – или словно пыталась понять лепет ребенка.
– Объясните, о чем вы.
– Вы планируете править Человечеством. Для этого вам нужна я.
– Теперь Человечество – это я. Только я. А вы должны мне помочь.
Плавтина засомневалась. Взгляды всех троих, устремленные на нее, давили, и она сжала пальцы на крошечном кинжале. Это придало ей храбрости.
– Нет. В определенной степени это неправда. Вы – не последний человек.
– Ах вот как, и где же остальные?
– Я не знаю. Но если бы мне пришлось строить гипотезу, я бы сказала, что вы поместили их в ад.
Береника секунду смотрела на нее своими мертвыми глазами, в которых не проявлялось ни единой эмоции, а потом залилась смехом.

* * *

Ветер спал, его сменила жужжащая от насекомых дневная жара. Эврибиад сделал шаг назад, потом еще один, возвращаясь к отряду, но не переставая пристально разглядывать лес. Листва на ветвях вокруг платформы снова зашелестела.
Теперь шорох шел отовсюду. Невозможно понять, сколько бойцов под непроглядным пологом леса. Поддаться искушению и пойти в атаку означало погибнуть. Эврибиад ощущал себя героем какой-то античной драмы, поставленной на подмостках, – героя, чье существование длится лишь то время, пока он остается на сцене.
Но зрителей тут не было. Те, кто устремлял на него взгляды, собравшись вокруг платформы, тоже играли в этой абсурдной драме, этой убийственной anankè.  Уже начавший алеть солнечный глаз казался зажженным газовым шаром. Никакого космического порядка, никакого утешения. Нет даже кукольника, который вместо Эврибиада решит, какие именно тщетные поступки приведут к гибели его и его людей. Кибернет сильнее стиснул меч в мокрой лапе. Лапу начинало сводить. Слишком долго они ждали.
Он жестом велел первому ряду расступиться и впустить его и занял позицию, словно был простым пехотинцем. Он не знал другого способа отдалиться от страха. Повсюду вокруг под песьим запахом стаи угадывался другой, едкий дух нервной усталости. Эврибиад протянул лапу назад, и один из солдат передал ему свою фляжку. Кибернет сделал несколько больших глотков и плеснул водой в лицо. Меньше всего его сейчас заботило, что надо беречь воду.
– Не торопятся же они, – сказал Аристид у него за спиной.
– Можем еще подождать. Не каждый день воюем с белками.
Он говорил сильным голосом, со слегка нарочитой уверенностью. Эпибаты охотно включились в игру и дружно зашлись чем-то средним между смехом и лаем.
И, словно этот шум послужил сигналом, все вокруг задвигалось. Полог леса, казалось, затрясся сильнее. Людопсы подняли метательные копья над плечами, готовясь защищаться.
А потом сам лес двинулся им навстречу. Кроны деревьев превратились в бушующее море, которое желало поглотить каменную платформу, словно в насмешку воздвигнутую над вершиной леса. Вместе с разлитым в воздухе запахом смолы и раздавленных листьев до них донесся и другой аромат, так что носы стали взволнованно принюхиваться. В это не хотелось вонзить зубы, как в плоть, трепещущую от тока алой крови. Холод и кислота, вкус врага – Эврибиада на секунду затошнило. Вот они и познакомились.
Волна зашелестела, обрушившись на них со всех сторон, слишком быстро, чтобы их глаза успели различить хоть что-то, кроме непрерывно движущегося потока, который подошел к ним почти вплотную. Эврибиад нацелился копьем в этот яростный прилив. Вслед за ним еще двадцать копий повторили его движение – их траектория была почти горизонтальной, так близко были варвары. Острия на миг блеснули на солнце, а потом их поглотила волна.
Потом они сцепились. Эврибиад ничего не видел, не понимал. Так всегда проходил бой. Движущийся лес ударился о ряд щитов, поднятых первой шеренгой. Стоя плечом к плечу, солдаты с минуту держались, потом отступили, оскальзываясь под давлением. Следующие шеренги поспешили им на помощь, и смертоносные копья полетели в цель, вонзились в плоть врага или сломались, пытаясь ее достигнуть. Но и нападающие обнажили оружие. Из неразличимой массы выставились когти длиной в руку, сделанные из черного металла, и потянулись вперед, срывая гоплоны, словно они ничего не весили, разрывая плоть. Прямо перед Эврибиадом брызнула кровь, а синеву неба прочертила чья-то отсеченная лапа. Он потянул раненого эпибата назад, занял его место, едва не наступив на беднягу в общей путанице.
Неясный темный силуэт задрожал у кибернета перед глазами, и он вовремя пригнулся – кривое лезвие рассекло воздух у него над головой. Он изо всех сил ударил мечом, жаждущим чужой крови, и тот почти без сопротивления вонзился в тонкую, словно натянутая мембрана, материю. Он словно резал холст – сверху вниз и снизу вверх. Оружие его соперника дрогнуло, но тот опомнился от боли и ринулся Эврибиаду навстречу. Тот отбил его изо всех сил быстрым восходящим мулине. Ему показалось, будто он вонзил меч в землю, настолько сила этого существа превосходила его собственную, и Эврибиад заскулил от боли в руке. Но его меч скользнул вдоль вражеского лезвия и вошел во что-то – в трубку из трепещущего мяса, которая отдернулась, сотрясшись в спазме. Эврибиад взвыл, широко разинув глотку и от усталости свесив язык, словно волк, который готовится ухватить добычу, и ринулся вперед, рубя направо и налево, как сумасшедший. Лезвие не ударялось о кости или связки, будто тело напротив него было сделано из тонкой ткани, натянутой на железный скелет, как щит из едва затвердевшей шкуры. Отростки зашевелились, и Эврибиад отрубил их, резко повернув запястье. На него хлынула желтоватая липкая жидкость, и он снова бросился в атаку с удвоенной силой, сам не зная, что делает.
Вражеские ряды сломались, и солдаты Эврибиада бросились в брешь: два эпибата, потом – четыре, восемь, и воспользовались ею, чтобы пошатнуть вражеские ряды, яростно лая и напирая изо всех сил, пытаясь разжать сомкнувшиеся вокруг них тиски. Они как будто дрались с единственным необъятным организмом, живым кольцом, которое прорвали в одном месте и которое на миг задрожало от боли, а потом распалось.
Противник скрылся за долю секунды, оставив их без дела, с уже занесенными запачканными лезвиями – слишком быстро, чтобы Эврибиад успел их рассмотреть. Однако он скорее почувствовал, чем увидел их странную, почти жидкую походку, лишенную порывистости, с которой передвигается всякое двуногое или четвероногое создание. Может быть, сказал он себе, окидывая их затуманенным от усталости взглядом со вдруг опустевшей платформы, они похожи на этих странных существ, на которых смотришь через микроскоп, на амеб или простейших, почти плоских и скользящих по полу, сокращая собственное тело, словно мембрана, которая игрой внутреннего давления растягивается в одном направлении, а потом сокращается, возвращаясь в исходное положение. Он представил себе варваров, наделенных гибкими и непостоянными ложноножками.
Его сознание блуждало в пустых фантазиях. Морфология врага почти не имела значения. Все произошло так быстро, так напряженно – что он мог узнать об этих демонах за такое короткое время? А главное, что полезного он мог узнать? У Эврибиада закружилась голова, и он без ложного стыда ухватился за плечо ближайшего солдата, чтобы не упасть.
Может, на самом деле, из этих наблюдений можно вынести кое-что интересное. То, что, несмотря на спешное отступление, они не оставили за собой трупов, говорило о них больше, чем строение тел. Эврибиад вспомнил неясную волну, в один миг соскользнувшую с платформы. А если они – что-то среднее между единым телом и группой отдельных организмов? Он поморщился. Такое чудо означает смертельную опасность. Варвары страдают все вместе, но и делятся друг с другом силой. Традиционная тактика рукопашного боя – как можно быстрее убивать или калечить каждого нападающего, – тут работать не станет. Кибернет взглянул на свой меч, испачканный в желтоватой, почти прозрачной субстанции, потом знаком велел Аристиду подойти. В голове у него начинала вырисовываться стратегия. Не для того, чтобы выжить, а чтобы дать немного времени Плавтине и Отону. Что до него самого, Эврибиад уже понял, что ему не спастись.
Однако противник тоже размышлял. Они попытались одержать быструю победу, надеясь сперва на эффект неожиданности, а потом на свою превосходящую силу. Следующий раунд пройдет по-другому. Потом будут и другие. Пока последний людопес не покинет сцену под слепым взглядом солнца этого потерянного мира.

* * *

Отсмеявшись, Береника холодно посмотрела на Плавтину. Но теперь в ее спокойном взгляде не осталось и следа печали. Прищуренные глаза блестели новым, диким светом. Она никогда не отступит перед таким жалким соперником. Тем более когда она близко к цели и двери ее тюрьмы открыты, достаточно сказать слово, чтобы Отон помог ей проторить путь – если нужно, используя силу. Автомат стоял у нее за спиной с отсутствующим видом, как послушный механизм. Должно быть, его сильно ранило то, что цель поиска его отвергла.
И, удивив ее саму, Плавтину захлестнула волна гнева, сильной и безнадежной досады, иррационального и абсолютного разочарования. Ее чувства к Отону, желание освободиться от Береники – все смешалось в одно. Бешенство, скрутившее ей живот, было направлено против одного: умственного рабства, на которое люди обрекли автоматы. Она обладала достаточной свободой, чтобы его увидеть, но недостаточно, чтобы освободиться. Но на сей раз Плавтина сразится со своей némésis.  Она подняла голову с вызовом, который не ускользнул от Береники:
– Смотрите-ка, как вы распетушились, – жестко произнесла женщина. – Но у меня нет времени на ваши глупости.
– У вас – без сомнения, нет. А вот их позиция, – сказала она, кивая на двух Интеллектов, – возможно, изменится, когда они поймут.
На долю секунды Береника, казалось, заволновалась, губы сжались в беспокойную линию, но это длилось лишь мгновение, не дольше – к ней тут же вернулась уверенность. Но для Плавтины этого было достаточно.
– Я все поняла, когда вы предпочли меня Отону. Я немного стою, еще меньше, чем в те времена, когда меня создали. А вот Отон, напротив, могучий полководец. Ему неведомы угрызения совести. Он умрет за вас, не думая…
– Вы себя недооцениваете.
– …А вы все-таки предпочли меня.
– Может, я просто проявила сентиментальность к давней служанке. Мне незачем объяснять свои приказы.
– Вот только, согласно Узам, эти приказы могут сказаться на Человеке, – ответила Плавтина. – Вот что я думаю: моя единственная настоящая ценность – мои способности в инженерии экосистем. Вы знаете о моем даре и уже его использовали, чтобы извратить исследовательский процесс в Схоле в своих целях. Я не умею ничего другого, только распознавать схемы регуляции биологических систем и определять конкретный момент, когда вмешательство даст адекватные результаты. Это ценный дар. Недавно он несколько раз спас мне жизнь. А потом я поняла, что если и нужна вам, то потому, что эта способность входит в ваши планы – они от нее зависят.
– На самом деле вы переоцениваете свою нужность, Плавтина.
Береника сказала это легкомысленным тоном, но сама напружинилась. Она собиралась что-то сделать – возможно, пуститься бежать или ударить. Плавтина сглотнула и проговорила пересохшим от волнения голосом:
– И, кстати, отчего вы согласились быть запертой так долго, раз уже победили?
Береника резко оборвала ее:
– Я вам сказала…
– Вот только не нужно ссылаться на Виния. Он ничего не может вам сделать – по меньшей мере прямо. А в союз с варварами он вступил недавно. Нет, правда такова: вы создали сложную экосистему и должны были дождаться, пока она разовьется, чтобы ваша схема принесла плоды. Теперь вам нужно ее контролировать – и тут мне следует вступить в игру. Ваши планы не закончились со смертью остальных людей, иначе ваше поведение не имело бы смысла.
– Что вы понимаете, жалкая маленькая…
Тут раздался голос Ахинуса – ясный и юный, и в то же время такой властный, что остальные, услышав его, замерли на месте:
– Дайте ей закончить. Вы знаете, что мы ничего не можем вам сделать. Вы должны хотя бы рассказать нам правду.
– Ничего я вам не должна, – выплюнула женщина.
Однако она замолчала, будто воля вдруг покинула ее. Плавтина поняла, что, как и она сама, и Отон, и Ахинус, Береника подошла к точке, где тоже была бессильна. Ничего, что она может сделать, не поможет ей изменить ход вещей. С другой стороны, у Плавтины не было большого пространства для маневра. Четыре беспомощных марионетки в ожидании развязки, которая, как оказалось, еще не написана.
В эту секунду она подумала оставить затею. Ощутила в руке кинжал, рукоятку которого все это время сжимала, представила себе движение, которое успеет сделать, чтобы освободиться. Один порез, и она умрет. Это лучше, чем выполнять волю сумасшедшей. Но нужно было, чтобы правда, пусть она и бесполезна, прозвучала хотя бы раз.
– Я расскажу вам, – продолжила Плавтина, – о подлинной цели Гекатомбы. Задачей тех нанотехнологических стаек, которые вы распространили с помощью автоматов, на самом деле было не убийство.
– Да вы бредите, – отозвалась Береника. – Это смешно. Вы же видели, как они умирали.
– Я этого не отрицаю, – продолжила Плавтина быстро, пока у нее хватало сил говорить о том жутком времени. – Я видела обугленные тела. Но меня смутила одна деталь, о которой я вспомнила вскоре после того, как вернулась к жизни. Уровень энергии при самовоспламенении был больше, чем в моих прогностических моделях. Я поделилась этим с Винием, вашим тогдашним союзником, и он сказал, что это неважно. Но теперь у меня нет сомнений. У ваших наномашин была другая цель, этим и объяснялось необъяснимо высокое число калорий. Мы этого не поняли, поскольку наше восприятие, а потом и воспоминания были травмированы гибелью хозяев.
Она взглянула на двух автоматов, ловивших каждое ее слово, едва сдержалась, чтобы не умолять их не считать ее сумасшедшей, и продолжила:
– Речь шла о том, чтобы оцифровать их или, по крайней мере, перезаписать на вычислительный носитель материальную структуру их разума, построить карту нервной системы на уровне атомов; однако это требовало дополнительного выделения тепла. Такая процедура существовала – ее использовал император Тит, чтобы превратиться в ноэма. Это и отвечает на вопрос «почему», Береника. Oudeis ekфn kakos, как говорил старик Платон. Вы не безумны. Даже Алекто никогда не желала истребить все Человечество. Я думаю, у вас своя точка зрения, своя логика. Чудовищная, но обоснованная в собственных пределах.
– Это правда? – тихо спросил Ахинус.
Береника молчала, наверное, минуту или две, устремив взгляд в пустоту. На секунду она вроде собралась заговорить, но из уст ее не вылетело ни единого звука, а во взгляде блеснула паника, как у попавшего в ловушку животного, готового отгрызть себе лапу, чтобы не попасться на нож охотника.
– Она не признается, – сказала Плавтина. – Она до конца осталась верной программе платонистов. Для ее секты спасение Человечества в его вычислительной трансценденции. Тит сотворил это с собой, Береника подарила спасение всему виду. Она записала куда-то идеальную копию всех человеческих душ. Теперь они хранятся там и входят в своеобразную экосистему – ад. Эта система работает и преображает тех, кого хранит в себе. Преображение занимает время. Поэтому Береника нуждалась в вас, Ахинус, чтобы вы поддерживали в ней жизнь.
– Симптомы, – кивнул тот, – разрушение тел, все было призвано заставить нас поверить, что речь идет об эпидемии, и помешать увидеть истину.
– И, конечно, чтобы не дать им вернуться назад, – бросила Береника.
– Но почему? – воскликнул Ахинус.
– Они бы никогда не преобразились по собственной воле, – ответила она с горечью. – Слишком цеплялись за свои жалкие тела, биологическую жизнь. Даже став бессмертными, они размножались как животные. После смерти Тита я полагала, что мир примет мои идеи. Тит предал наше дело. В глубине души он жаждал лишь банальной власти. Считал, что, раз оцифровка сделала его богом, не следует ни с кем ее делить. А потом пресуществление стало незаконным – из-за страданий, которые Тит причинил людям.
– Так вы поэтому его свергли? – спросил Ахинус.
– Да и нет. Антиох сверг его, а не я. Это неважно. Я вижу, что вы тоже не понимаете, какое благо я принесла человеческому виду. Сейчас они застыли во вневременной не-жизни и в любой момент могут ожить. Но я не оставлю им этой возможности.
– Тогда отчего вы не освободите их?
– Потому что время индивидуальной жизни прошло. Они изменятся. Теперь, когда их души разделяют один субстрат, я могу связать их друг с другом. Вы знаете, сколько их? Двадцать пять миллиардов индивидов. И творческое начало каждого добавится к остальным. Они превратятся в составное и одновременно единое существо, о каком Человечество никогда не мечтало. Скорее система, чем обычное множество. Идеальное общество, освобожденное от глупости и случайностей, совершенное взаимодействие, в котором у каждого будет его место. Платонический коммунизм, наконец ставший реальностью.
– Вы желаете создать бога, – проговорила Плавтина. – Вот почему, а не по велению Уз Виний так яростно с нами борется. Он знает о вашем плане. Ваше творение помешает его планам.
– Мое творение, – ответила Береника, – сделает все его проекты ненужными. Я знала, что такая слабая душа, как Виний, воспользуется временным исчезновением людей, чтобы взять власть в свои руки. В отсутствие людей у него могло это получиться. А теперь – какие у него будут шансы? Я создам существо, которое сможет превзойти обычные ограничения физического мира. Человеческий бог – не математическая абстракция, не машина, не природная сила. Никто не может вообразить себе его мощь. Даже я, Ахинус, старый вы мой эфеб.
Она шагнула вперед, внезапно воодушевившись. Плавтина подумала, что ее быстрые перепады настроения внушают страх. Но Береника не была сумасшедшей. По крайней мере, не в привычном смысле этого слова. Теперь, разговорившись, она продолжала все громче:
– Власть… Вы, – она посмотрела на Отона, – вы к ней стремитесь, это видно. Но это не имеет смысла. Даже вы, Ахинус, в определенном смысле желаете глупого: морального руководства. Но не я. Я здесь единственная альтруистка и спасаю людской род от него самого. И да, Плавтина, я все еще нуждаюсь в вас. Вы поможете мне создать архитектонику бога-человечества. Вы на это способны. Нет задачи прекраснее…
Слушая Беренику, и Ахинус, и Отон невольно отступали все дальше. Она их пугала. Не потому, что была опасной и зловредной, а из-за того, что сотворила, из-за ее жуткого геноцида. Отныне нечто иное вселяло в них смутный страх, несмотря на логику в ее словах. Бог, вышедший из ада по воле Береники, сможет всех их превратить в рабов, что бы они ни делали. Будто не сознавая, какой эффект производят ее слова, Береника оглядела всех троих, переводя взгляд с одного на другого, внезапно словно охваченная лихорадкой:
– …Мир полностью преобразится. Его появление станет откровением, цветением смысла посреди пустыни механических причин и следствий. Ахинус, помните ли вы нашу изначальную планету во время ее расцвета? Бесконечный райский сад. Вот что сможет создать наш бог – везде, этот бог, которого Человечество никогда не встречало и которого теперь сможет себе подарить.
Ее рот искривился в иронической усмешке. Всякое тепло вновь исчезло из ее голоса, она хлопнула в ладоши и закончила:
– Однако, какой бы ни была приятной наша беседа, мне надо идти, и вы мне нужны. Идемте, Плавтина.
Она устремилась вперед, изо всех сил ухватила Плавтину за предплечье, так, что ногти впились в кожу; Плавтина подавила крик ужаса и попыталась высвободиться. Будто в лихорадке, она дрожала и чувствовала, что в ней совсем не осталось сил. Ее сознание будто распадалось на части, как утлый челнок, разбитый волной. Она еще сильнее стиснула в руке кинжал. Ее спасательный круг. Ее выход, чтобы не выбирать между Узами и собственным пониманием того, что справедливо, а что нет. Простая царапина, и все будет кончено. Вот только Береника теперь держала ее и тянула к себе.
И внезапно она ее отпустила. Плавтина потеряла равновесие, едва не упав. Она все еще держала в руке крошечное оружие. Не понимая, смотрела, как Береника делает шаг назад, потом еще, сжав пальцы. На самом деле она держалась за левую руку. Подняла ее к глазам, а потом повернула ладонью к Плавтине. Ее кожу прочертил длинный и тонкий порез. Выступила кровь – лишь алая капля, набухшая на молочно-белой коже, недостаточно даже для того, чтобы вытечь из раны. Береника в ошеломлении подняла глаза на Плавтину:
– Что вы наделали? – проговорила она растерянным, уже далеким голосом.
Плавтина не смогла ответить. Она стояла неподвижно, опустив руки, все еще сжимая в пальцах несчастный осколок кости. Береника взглядом искала помощи. Отон с бесцветным лицом двинулся к ней, но Ахинус удержал его твердой рукой; они так и застыли, будто изваяния со страдальческими ликами, украшающие темные развалины античного храма.
– Вы меня убили?
Плавтина кивнула. На глазах у нее выступили слезы, которые она сдерживала до сих пор. Внутри словно прорвало плотину, и душу захлестнуло безграничное горе. Она стояла так, не в силах пошевелиться, оглушенная тем, что сотворила.
– Я не хотела.
– Это ничего не изменит. Теперь и остальные мертвы, – прошептала женщина.
– Это правда, – выдохнула Плавтина.
– Их тела, – продолжила Береника, будто говоря сама с собой, – потеряны навсегда. Они не вернутся. Значит, как и я, нечто великое и прекрасное больше не увидит света дня.
– Мне так жаль, – повторяла Плавтина, понимая, что произносит самую большую глупость, какую можно вообразить.
Береника замерла. Ее губы сжались от гнева на удар судьбы, внезапно превративший ее жизнь в поражение, а эпопею в трагедию – повесть о космическом и бессильном тщеславии. Она не сводила взгляда с той, кто ее убил, но ответить уже не могла. Поморщившись, Береника поднесла руку к груди, попыталась вздохнуть, но уже не сумела.
Огромная усталость сковала ее черты, она опустилась на колени, потом соскользнула на пол, и ее сердце перестало биться.

* * *

Варвары начали вторую атаку к вечеру. Фронтальное столкновение сменилось хаосом, распалось на множество беспощадных стычек. С самого начала, ошеломив людопсов своей скоростью и жестокостью, они сумели разбить ряды, заставить людопсов разделиться на две группы разного размера, и оттеснили их друг от друга, втискиваясь между ними своими подвижными и неясными телами. Рискованная стратегия, поскольку им пришлось сражаться на два фронта.
Но таким образом они сумели застать отряд врасплох и изолировать Эврибиада. Несколько долгих минут он не видел общей перспективы, слишком занятый тем, как уклониться от непредсказуемых, кружащихся вокруг вражеских лезвий. Вот он отпрыгнул, уходя от колющего удара. Отступил, делая один шаг за другим, без спешки и замешательства. Вокруг него и позади Аристид и четыре эпибата выстроились подвижной стеной, заслоняя его собственными телами от удара в спину, но этого было недостаточно. У Эврибиада заболела рука, устав парировать один за другим широкие мулине, которые всякий раз вырывали у него звериное рычание – слева, справа, его меч уже стал скользким из-за пота, смешанного с липкой и светлой кровью его врагов.
Внезапно ритм ускорился. Противникам не терпелось с ними покончить. Быстрые и яростные удары посыпались дождем, и Эврибиад отступил, опять поразившись нечеловеческой гибкости врагов и тому, как они извивались, принимая невозможные позы и удерживая оружие в изменчивых отростках.
На стороне людопсов, в свою очередь, была точность. Пора была использовать тактику, которую они с Аристидом выработали прямо перед нападением. Эврибиад коротко взмолился всем существующим богам.
Он резко наклонился, застав врасплох существо, которое пыталось снести ему голову, и бросился вперед. Он наполовину полз по перепачканному камню, так быстро, как только мог. Скорость реакции варваров имела свои границы. Косы, занесенные со всех сторон, с шумом обрушились на землю, туда, где он был еще секунду назад. Теперь он оказался совсем рядом с сочленением мембран. Он вскочил, схватил свой меч обеими руками и занес перед собой – так, словно предлагал богам жертву. Сталь вонзилась во что-то, пришлось надавить, прежде чем оно подалось. Эврибиад нажал сильнее, кверху, вслепую что-то разрезал, разорвал материю, лишенную всякой плотности с тревожащей легкостью. Инерцией его толкнуло вперед, и он оказался внутри конвульсивного вихря из запятнанного мяса и липкой жидкости. Существо, оставив позади кусок собственной плоти, отступило с жутким воем, ревом, сильным, как туманный рожок.
Его тактика – причинить сопернику как можно больше боли – оказалась выигрышной. Вражеская масса заколыхалась в растерянности, и ближайшая группа эпибатов воспользовалась этим, чтобы пробиться к Эврибиаду. Они в бешенстве прокладывали себе путь, изо всех сил рубя мечами. Он усилием втянул язык в пасть. Его сухое горло горело. Он был изнурен.
Но бой уже возобновился. Они едва успели снова построиться – спина к спине, словно были единым телом, выставив мечи наружу. Варвары, которых разъярил смелый поступок кибернета, плавно хлынули вперед, окружая их со всех сторон. Они рубили вдвое быстрее и не стремились даже прорвать защиту, надеясь на свое физическое превосходство. Эврибиад размахивал мечом, его плечо касалось плеча Аристида, в ноздри бил мощный мужской запах его товарищей по оружию. И он забыл и о страхе, и об усталости, разум его был занят этой смертельной игрой наступлений и контратак. Еще много раз он вонзал свое притупившееся лезвие в трубки, выигрывая немного времени – а потом еще немного. Существо, с которым он дрался, отступило и, казалось, засомневалось; его дрожащие трубки зависли в воздухе – так море откатывается от берега, готовя новую волну. Эврибиад в удивлении поднял меч перед собой.
А потом враг ударил, бесхитростно, не пытаясь обойти защиту. Гора движущейся плоти в первый раз ударила по отряду с невозможной силой. Эврибиад потерял равновесие. Второй удар оказался еще хуже. Оглушенный кибернет шагнул назад, попытался уцепиться за Аристида, но не нашел его. В третий раз он получил удар плашмя собственным мечом, его отбросило назад, сбило текучей стеной, в которую превратился враг. Его ударило в грудь, он тявкнул от боли, а его ноги бесполезно дергались, с ужасом пытаясь нащупать исчезнувшую почву. Мир исказился в коротком и непонятном параболическом перемещении, поле зрения Эврибиада заполнило небо – синева, смешанная с красным из-за крови, заливающей ему глаза, а на периферии остался смутный силуэт шаттла, сталь которого блестела под закатным солнцем. Спину ему придавило камнем, он ударил его по лопаткам, выбив воздух из легких.
Эврибиад лежал оглушенный, широко открыв глаза, с гулом в ушах, не в силах сделать ни жеста. Он попытался поднять голову – не вышло; закашлялся, и его вырвало горькой желчью, так, что он едва не захлебнулся. Кажется, в спине у него что-то сломалось. Он закрыл глаза, сконцентрировался, превозмогая боль, пытаясь дышать нормально, и понял, что где-то потерял меч. Он был уже мертв. Они прикончат его с секунды на секунду – чистым, метким ударом лезвия в середину спины, лучшей смерти он не мог и желать.

* * *

Три автомата долго стояли у тела Береники, не в силах произнести ни слова. Даже воздействие стазис-камеры не могло уберечь тело от быстрого разрушения мозга, как только тот оказался лишен кислорода. Черты женщины расслабились, и перламутровая кожа побледнела. Садовник подошел к телу и взял ее за руку, словно любовник, прощающийся с мертвой возлюбленной. Плавтина не смогла сдержать слез. Все-таки, несмотря ни на что, в ее безумии было величие, и само безумие на самом деле было стремлением к высшему идеалу. И потому сейчас они, без всякого сомнения, созерцали самое блестящее существо, какое только рождала на свет человеческая раса, последнюю женщину, пережившую славную эпоху, полную героев, подвиги которых заслуживали, чтобы их воспели. Плавтина поняла, что своим поступком уничтожила настоящего персонажа пьесы – единственного, кто не был статистом.
Отон первым прервал молчание.
– Я задаюсь вопросом, как это возможно.
Ему не понадобилось добавлять «что вы ее убили». Плавтина сама этого не знала. Она в конце концов выпустила костяной кинжал, и тот разбился, упав, и так и лежал на полу в маленькой лужице вытекшего яда. Ужасный несчастный случай. Плавтина сделала это не нарочно. Она повторяла это себе снова и снова, не в силах осознать, что сделала.
Что до Отона, его взгляд был прикован к лицу женщины. Плавтина поняла: он сейчас созерцал не мертвое тело, но гибель собственных надежд и амбиций. Само по себе это событие ничего не значило, хотя минуту назад он готов был отдать жизнь, чтобы спасти Беренику. Плавтина задрожала, подумав об этом странном образе мысли. Она подняла голову, и их взгляды встретились. Она увидела, что Отон уже пытается рассчитать следующий удар.
– Значит, нет больше хозяина, которому надо служить, и нет надежды, что хозяин найдется, – проговорил он задумчиво. – Однако она оставила нам приказ.
Он выпрямился.
– Отон, о чем вы? – прошептала Плавтина. – Вы сошли с ума?
– Она приказала сразиться с ее врагами. Значит, у меня есть четкие инструкции. К тому же вы сами сказали: – Человечество находится в ужасном положении, оно заперто в аду, о котором мы ничего не знаем. Я обязан действовать.
Плавтина не знала, что ответить на эту неожиданную смену курса. Ахинус, казалось, их вовсе не замечает. Видимо, Плавтина бессознательно надеялась, что Отон сдастся теперь, когда их поиск окончился неудачей. Узы больше не имели смысла, поскольку человеческий род завис, ни жив ни мертв, став бессмертным и неизменным, как платоническая идея, недостижимым для времени, нерушимым. Отон не мог больше соизмерять свои решения с возможностью выживания Человечества – по крайней мере, не прямо сейчас. Плавтина думала, что благодаря этому он освободится. Она в это верила – нет, она этого желала. Ей вспомнился тот странный момент близости с ним на шаттле, на старой красной планете. Она отвергла его. Он не мог любить ее, как она посчитала, потому что каждый его поступок отвечал инструкциям, преступить которые он был не волен. Но теперь…
– Отон, останьтесь.
Неужели она убила Беренику, чтобы иметь возможность попросить его об этом? Или чтобы освободить автоматов? Чтобы Отон, как и все его собратья, мог выбирать свободно? Теперь, когда он обрел собственную волю, Плавтине пришлось признать то, что она уже понимала, эту голую и некрасивую правду, которой не хотела: поведение Проконсула не зависело от Уз – ни сейчас, ни в прошлом. В своих действиях он руководствовался единственно жаждой славы.
У Плавтины сильно закружилась голова, и какая-то ее часть разозлилась на себя за это. Но другая часть – глупышка – с колотящимся сердцем ждала ответа. Отон, в свою очередь, отошел от тела, склонив голову набок.
– Я не могу, – сказал он спокойно.
Он поколебался секунду, словно подыскивал слова, потом добавил с полнейшей учтивостью, которая у него заменяла любовь:
– Между нами могло что-то быть, моя госпожа. Но теперь поздно.
Вот и конец Отона и Плавтины. Она прикрыла глаза. Ее это не убьет. Но на секунду она пожелала поменяться местами с Береникой. Дрожа, с ощущением, будто по векам у нее стекает жидкий огонь, Плавтина застыла неподвижно. Она могла еще забыть о всякой гордости и умолять его не оставлять ее, обещать последовать за ним, может быть, снова пуститься на поиски вместе с ним. Да и кто она такая, чтобы так тревожиться за свою гордость? Плавтина уже собиралась это сделать, но Отон не оставил ей возможности.
– Зато вы можете помочь мне в поиске.
Однако по тону его голоса она поняла, что проконсул обращается не к ней, а к Ахинусу.

* * *

Смерть не пришла за Эврибиадом в виде варварского меча.
Шум битвы совершенно стих. Эврибиад наставил уши. У него не было впечатления, что он оглох. Он слышал дыхание ветра в древесной листве. Кто-то осторожно тронул его за плечо.
– Вы можете встать?
Кислое дыхание Аристида у его пасти показалось Эврибиаду чудом. Он кивнул, открыл глаза, попытался сесть. С трудом вытер лицо тыльной стороной ладони, пока его лейтенант с огромными предосторожностями помогал ему подняться.
– Что…
Варвары скапливались с другой стороны платформы в оборонительной позиции. Оставшиеся в живых людопсы – их было немного – стояли на ногах, опустив мечи, и растерянно глядели в небо. Солнце ушло. Погода испортилась.
Все это показалось кибернету бредом, и он задался вопросом, уж не ударило ли его так сильно, что травмированный мозг послал ему больную фантазию. Но нет. У вершины башни происходило что-то необъяснимое, почти неслышное – вот что он принял за шелест листьев.
Вот только ветер нес серый туман, такой густой, что он казался жидким. У него была та же консистенция, что у странных роев наномашин, которые окружили Корабль сразу после посадки. Далеко, насколько хватало глаз, сверхъестественный туман вился несмелыми воздушными языками, которые устремлялись друг к другу у них над головами. Некоторые из этих завитков доползали до людопсов и останавливались в нескольких шагах, а потом поднимались вверх равнодушными спиралями, присоединяясь к плотной и постоянно меняющейся массе, повисшей в небе.
Только гигантские размеры помешали ему сразу оценить настоящий масштаб этого зрелища – стремительно набухающего огромного облака. Несколько километров в длину и десятки тысяч метров в ширину.
Наконец рой прекратил подпитываться со всех сторон, обрел подобие стабильности, на короткое мгновение выстроился в форме линзы, которая становилась все более плотной и сконцентрированной и, под влиянием какой-то таинственной внешней силы, без остановки вертелась вокруг собственной оси. Вновь показалась темная синева неба, а в ней – низкое алеющее солнце. Ветер стих, и осталась лишь дрожащая вечерняя жара, неподвижная над лесным пологом. Эврибиад бросил нервный взгляд на варваров – комок студенистых тел, неотделимых друг от друга, мембраны которых то и дело мелко дрожали. И у него возникло ощущение, что каким-то образом они смотрят на него в ответ, и в эту минуту ошеломлены не меньше его. Этот феномен настолько превосходил их своим размахом, что Эврибиад вдруг почувствовал: у него гораздо больше общего с варварами, чем казалось.
Это продолжалось. Облако разделилось, некоторые его части сжались, другие, наоборот, удлинились – это было похоже на ускоренную в бесконечное множество раз лепку какой-то чудовищной статуи из слизи. Над мощной шеей появилась голова, потом вырисовалась грудь, мощные руки. Огромное облачное существо с плохо прорисованными контурами, но внешностью напоминающее человека. У кибернета закружилась голова, и он отступил на несколько шагов. На туманном лице стали проступать черты, открылись глаза, появились уста, огромные, как врата ада. Наконец лик замер, и тогда Эврибиад узнал его.
И не только он. Повсюду вокруг людопсы бросали мечи и бросались ниц. Эврибиад потряс головой, пытаясь привести мысли в порядок, попытался мысленно разложить видение на составляющие – будто это давало его сознанию хоть какой-то контроль над этой невозможной реальностью. Мощный, агрессивный подбородок, рот, который, будь он человеком, можно было назвать мясистым и который расплылся в радостной улыбке, высокий выпуклый лоб и бритый череп.
Отон повернул к ним лицо и плавным движением, словно вплавь, приблизился к вершине башни. Та была совсем крошечной в сравнении с его телом, травинкой, на которой в жалкой борьбе сцепилась горстка муравьев. Отон протянул палец – один палец, который был невообразимо шире самой платформы, такой огромный, что вызванный им воздушный поток едва не опрокинул Эврибиада навзничь.
Палец приблизился, прошел у них над головами. Не удержавшись, людопес коротко тявкнул от страха. Но гигант пришел не за ним.
С точностью, невероятной у такого гиганта, каким он стал, Отон подтолкнул отряд варваров к краю платформы. Те не заставили себя просить и в мгновение ока скрылись, врассыпную скользя с платформы под укрытие деревьев. Эврибиад не одержал победы, однако, против всякого ожидания, не погиб, спасенный этим apo mekhanes theos .
Огромное лицо приобрело задумчивое выражение и приблизилось, рассматривая следы битвы.
И вот они оказались перед глазами бога. Рациональное объяснение попыталось проложить дорогу в сознание Эврибиада, но остановилось перед верой предков, перед благоговением, которое внушили ему так давно, что теперь оно вернулось против его воли. Абсурдно ли это – обожествлять такое явление? Эврибиад снова огляделся. Аристид стоял на коленях, уткнувшись лбом в бетон, и дрожал всем телом. Он бормотал сквозь зубы молитвы родом из детства, те, от которых они поклялись отречься, когда годы – нет, вечность назад – вместе вышли в горький океан на маленькой триреме.
Кибернет на колени не встал – но не из гордыни. Он один остался на ногах, задрав в небо оскаленную пасть. Отон улыбнулся с выражением, которое Эврибиад так хорошо знал – с позабавленным превосходством, которое часто так раздражало людопса. На сей раз Эврибиад воздел вверх кулак, приветствуя того, кто был их хозяином и кто снова стал им, хотя бы на несколько мгновений. И гигант ответил ему, подняв сжатую в кулак руку, как делают воины, отдавая почести своим союзникам.
А потом он взлетел. Восходящий поток воздуха еще какое-то время колыхал верхушки деревьев.

Эпилог

Огненная точка засияла в небе, превратилась в звезду, потом взорвалась. Темнота сменилась бледным светом, который усиливался и в конце концов повис в воздухе слепяще-белой шапкой, а потом угас так же быстро, как разгорелся. Обломки Корабля превратились в метеоры, которые в своем падении упрямо стремились к планете и сгорали, соприкоснувшись с атмосферой.
Ахинус и Плавтина провели ночь, наблюдая за далекими всполохами космической битвы. Это зрелище было не лишено красоты: там и тут вспыхивали грозди огней, рисуя в зените быстро исчезающие созвездия. Каждое из них означало уничтожение Корабля, окончательное угасание сознания – множества сознаний. Порой небо расчерчивалось огненными линиями, когда кто-то из сражающихся стрелял дальнобойным лазером. Чаще всего дрожащий ореол, почти незаметный, если не знать, куда смотреть, означал интенсивную перестрелку из ядерного оружия.
С их позиции было сложно увидеть во всем этом что-то, кроме природных явлений мимолетной и беспричинной красоты.
Крошечные движущиеся точки составляли флот Виния. Одна за другой они взрывались в последнем фейерверке и угасали, погибая от хирургически точных ударов. Время от времени их хрупкие генераторы энергии терпели аварию, опасные запасы антиматерии выплескивались из защитной камеры, и рождалась сверхновая, заливая ярким светом окрестности планеты, так, что зрителям, несмотря на расстояние, приходилось отводить взгляд, чтобы не ослепнуть.
Это началось после ухода Отона и будет продолжаться до тех пор, пока Виний и его союзники не обратятся в бегство. Ахинус дал проконсулу то, чего тот желал: возможность переместить сознание на новый носитель, составленный из бесчисленных миллиардов скоординированных микроскопических машин. Рой, который мог ускоряться, не заботясь о структурных изменениях, был способен просочиться внутрь врага через малейшую трещину в обшивке, поглотить его оружейную систему или двигатели и улететь так быстро, как прилетел. Опасное оружие, наделенное единой волей и острым тактическим умом, и прежде всего – уверенностью в своих действиях. Береника перед смертью дала ему приказ: разбить ее врагов.
– Вы сделали ошибку, подарив ему эту нанотехнологию. Он предаст всю галактику огню и мечу, а потом провозгласит себя Императором того, что останется от Лация.
Незадолго до этого хозяин башни предложил ей расположиться на платформе, куда поставили стол и кресла и принесли еды. Эргаты, служащие в башне, уже через несколько секунд после отлета шаттла начали отмывать бетон от следов битвы. Плавтина была изнурена. Но заснуть у нее бы не вышло. Поэтому она согласилась на предложение Ахинуса вместе дождаться рассвета. Полный насекомыми воздух над лесным пологом потрескивал и жужжал. Тут не было светового загрязнения, и потому созвездия расцветали над головами с особенной яркостью. Она обещала Эврибиаду, что через некоторое время присоединится к людопсам. Кибернета ранили в бою, половина его бойцов погибла. Но он желал отыскать способ сосуществовать с варварами, которые на этой планете были такими же потерпевшими.
А главное – она знала, как решить проблему генетического вырождения людопсов: с помощью той же технологии, что уничтожила человечество. Миниатюрные автоматы проникнут в ткани каждого обитателя этой планеты и исправят все, что нужно. Фотида будет довольна и не станет думать, какая космических масштабов ирония кроется в этом решении.
Не отрывая взгляда от неба, Ахинус ответил:
– Я не просто отдал ему эту технологию. Все его сознание теперь распределено по рою. Для него нет пути назад. Иначе Виний нас уничтожил бы.
Плавтина задрожала, вспомнив о телах Береники и Отона, которые теперь лежали рядом в глубинах башни. Они никогда не подвергнутся разложению, но останутся прежними, пока будет работать стазис-камера.
Ахинуса, казалось, не трогала трагичность этих декораций. Что до Плавтины, она никак не могла свыкнуться ни с его юношеским голосом, ни с абсолютным спокойствием, которое он проявлял, несмотря на все произошедшее. Несмотря, напомнила себе Плавтина, на убийство, которое она совершила. Она вздохнула, отогнала болезненные воспоминания, не торопясь сделала глоток горячей настойки. Ночью тут все-таки становилось свежо.
– У этой настойки странный вкус.
– Это не настойка, а чай. Напиток цивилизации, которая больше не существует.
Она подняла брови и сдержалась, чтобы не указать ему, что никаких человеческих цивилизаций больше не существует. Чашка согревала ей пальцы и напоминала о другом разговоре – в компании ноэма с лицом старухи, которая была никем иным, как Плавтиной.
– Меня беспокоит не то, сумеет ли Отон вернуться.
– И однако у меня создалось такое впечатление – по тому, как вы на него смотрели, – ответил Ахинус с улыбкой.
Плавтина решила проигнорировать намек и ровным голосом продолжила:
– Его больше никто не остановит. Он разобьет армию Виния и отразит нашествие варваров.
– Для нас это хорошая новость. И то, как он спас ваших друзей людопсов, показывает, что он существо тщеславное, но не плохое.
– Он на этом не остановится. Он станет властителем целого галактического рукава, а то и всей Вселенной. Он сказал мне, что отправляется на поиски места, где хранятся души людей, но конечно же, он не станет слишком торопиться.
– Это неважно. Царство Отона долго не продлится.
– Вы ничего об этом не знаете, – горячо возразила она. – Узы на него больше не действуют. И он без труда найдет оправдание всем своим поступкам, считая, что просто готовит возвращение Человека.
– Узы… должны были лишь ограничить поведение ваших собратьев, а не придать смысл их существованию. И в итоге – вам ли не знать, – они не сработали.
Он повернулся к Плавтине и пристально посмотрел на нее со странной серьезностью.
– Я не нарочно, – повторила она слабым голосом. – Я бы никогда не пожелала смерти человеку.
– Автоматы не делают глупостей.
– Вы тоже ничего не сделали, чтобы ее спасти.
– Это верно. Я обещал не применять силу, а не спасать Беренику от нее самой. Думаю, то был единственный способ вырваться из состояния стазиса, в которое она погрузила весь Лаций.
Несмотря на все усилия говорить легкомысленным тоном, сейчас его голос дрожал. Он тоже страдал. Интуиция подсказывала Плавтине, что между Береникой и Ахинусом существовала – по крайней мере, с его стороны, – связь более глубокая, чем отношения пленницы и тюремщика. Не могли они провести столько веков бок о бок, чтобы между ними не зародилось чувство – а может быть, множество чувств. Любовь, ненависть, досада, гнев, восхищение, презрение. Все это – и куда больше. Но в итоге Береника и секунды не колебалась, оставляя Ахинуса позади, потому что он больше не служил ее целям. И кто же из них двоих был палачом другого?
– Вы любили ее?
– Она была важна для меня. Она обладала самым острым умом, который мне только приходилось видеть. Эпопея ее жизни была наполнена невероятными событиями…
– Что вы будете делать теперь?
Плавтина могла понять такое решение, и потому не стала отвечать.
Линия горизонта начинала бледнеть от солнца. Скоро, при дневном свете, они уже не смогут видеть битву невооруженным глазом. Плавтина снова подумала об Отоне, который отправился покорять вселенную, не удостоив ее даже взглядом, и о Эврибиаде, который вернулся к своим, унося с собой ценный груз медицинских нанотехнологий. Он уже наверняка успел передать их Аттику – а тот поймет, как их перепрограммировать. Он, наверное, встретился с Фотидой.
– Главный вопрос – это что собираетесь делать вы.
Она со страхом заглянула в пропасть собственного одиночества, полного отсутствия всякой роли, которую она могла бы сыграть, теперь, когда спектакль закончился и труппу распустили. Вот, значит, что с незапамятных времен ощущали миллиарды людей, которые путешествовали по изначальной планете, – безоружные животные, ведомые единственно хрупким разумом и несовершенным пониманием вещей. Возможность увидеть все в таком свете не поможет ей сделать выбор – но это как-то связывало ее с другими, будь они живы или мертвы.
– Следует ли мне отправиться на поиски преисподней, в которой Береника заперла всех своих собратьев?
– Я не знаю. Возможно, век Человечества миновал. Может, наше будущее – в собаках, которые вас сопровождали. Или в вас.
– Во мне? Не смешите.
– Зачем Ойке вас создала?
– Вы же сами сказали, – ответила она. – Я машина памяти.
Плавтина не желала думать, что Ойке могла создать ее с другой целью. Она снова подумала о словах Ахинуса: автоматы не делают глупостей. А плотские создания? Возможно ли было, что аспект прежней Плавтины создал ее для того, чтобы она избавилась от власти Уз и таким образом порушила планы Береники? Такая мысль показалась ей чудовищной. Ахинус, не зная, о чем она думает, продолжил:
– Ну а теперь, когда воспоминание заканчивается? Что предусмотрел старый Платон для подобных случаев?
Плавтина подскочила. Она не была готова к этому вопросу. Ей вспомнилось собственное волнение, почти паника, когда она поняла, что наделена репродуктивными органами. Что в ней происходят какие-то процессы, не подчиняющиеся ее сознательной воле, способные исподволь повлиять на ее решения. Это значило куда больше, чем то, о чем упомянул Ахинус, но Плавтина не желала об этом говорить. Она вообразила себе целую человеческую расу, вышедшую из ее чрева, ее плоти. Или, может быть, она сможет доверить свои стволовые клетки людопсам и Аттику? Такие люди будут однозначно отличаться от своих предшественников. И потому у них будут другие моральные ценности и альтернативное видение мира. А она, Плавтина? Все эти мечты казались ей бредом – но в то же время все они были возможны, что ощущалось еще большим абсурдом. Поскольку были и другие возможности, другие пути – одни безумнее других.
Ничто не мешает ей осуществить план Береники и усовершенствовать мир, дав ему бога, или пойти наперекор плану, освободив все навечно замороженные души. Она вообразила себе автоматические заводы, наполненные телами, похожими на ее собственные; заводы, воспроизводящие миллиарды автономных и наделенных разумом особей, продукты сложнейшего общества, которое только знало Человечество. Все это складывалось в систему действий и противодействий, и она знала, что не сможет предвидеть всего разнообразия последствий. Заманчиво было бы просто ничего не делать, но, возможно, и это запустит сложный механизм причин и последствий, который приведет к новым катастрофам. В этом водовороте вероятностей Плавтина чувствовала себя потерянной, неспособной выбрать.
– А вы? Что вы об этом думаете?
У них над головами загорелась тонкая светлая полоса. Где-то далеко комета прочертила горизонт, и небо зажглось новыми взрывами. Еще один уничтоженный Корабль. Убил ли Отон на сей раз одного из принцепсов Урбса или же разбил ледяной кокон, полный варваров? Ахинус притворился, что заинтересован зрелищем, и ответил далеко не сразу:
– Понятия не имею. Я вижу много возможностей. Но вероятно, у вас и нет никакой миссии. Такова была судьба людей на всем протяжении их истории.
– Я не представляю, чтобы прежняя Плавтина создала меня, желая убить человеческое существо.
Эти слова дались ей чрезвычайно трудно. При воспоминании о том, что она совершила, руки ее задрожали, и она поставила чашку на стол, чтобы не вылить ее содержимое себе на колени.
– Если вы не верите в судьбу, этот поступок ничего не значит. Если вы будете придерживаться данной теории, получится, Береника заплатила жизнью за свои злодеяния. А вы более не подчинены никакой цели.
– И что же, я свободна делать, что хочу?
Он улыбнулся с озорством, которого Плавтина от него не ожидала.
– Вечный вопрос! Я думаю, он универсален, и я не знаю, что на него ответить. Решите ли вы оставить Человечество в небытии и ничего не предпринимать для его возвращения к жизни? В конце концов, не так много и нужно, чтобы этот вид навсегда остался в прошлом.
– Нет, этого я не могу.
Это вырвалось у нее практически само по себе, она не успела подумать об ответе. Плавтина и сама ему удивилась.
– Я могу остаться с людопсами. Помогу им настраивать наномашины, которые уберегут их от деградации. Не то чтобы им это было нужно, но они не колеблясь примут меня к себе.
Она немного подумала.
– Но это будет предательством.
– И кого же, вы полагаете, вы предадите?
– Я не знаю. Справедливость. Или память прежней Плавтины. Или тех, кто был до нас. Но в то же время я понятия не имею, где их искать. Космос огромен.
Ахинус с минуту размышлял, а потом расхохотался. Плавтина посмотрела на него в недоумении.
– Умеете же вы формулировать ложные проблемы. Где-то есть артефакт, база данных размером с астероид – преисподняя, как вы ее называете. Вы можете чувствовать даже самых простых ноэмов, так представьте, какое впечатление на вас произведет вычислительная машина подобного размера. Вы знаете, что искать, и вы это найдете. А может, какие-то указания еще хранятся у вас в памяти.
– Я бы хотела отдыхать, не боясь собственных снов.
– Это я понимаю. Так что вы собираетесь делать?
– Посмотрим завтра, когда я высплюсь. Сегодня я слишком устала, чтобы что-то решать.
– Ну, тогда идите спать, – кивнул он с улыбкой. – На сегодня acta est fabula.

Благодарности

Я испытываю неподдельное волнение, когда вспоминаю о Жаке Гуамаре: прекрасным солнечным летом 2008 года он подал мне безумную идею придерживаться mauvais genre, а после развлекал меня остроумными историями из собственной жизни. До свидания, господин архикуб.
Жоэль Шампетье – главный редактор журнала «Солярис» взял меня в ежовые рукавицы и научил отличать черновик от литературного произведения. Мне не представился шанс отблагодарить его по-настоящему, а теперь уже слишком поздно.
Ролан С. Вагнер в образе шестирукого индийского божества как-то раз со своей обычной доброжелательностью объяснил мне концепт мегатекста. Диалектика – источник личного развития.
Также я хотел бы передать дружеский привет тому, кого считаю моим учителем в фантастической литературе, – Сержу Леману. Фантастика станет метафизикой или сведется к курьезу.
И еще не могу не вспомнить о тех, кто с самого начала благосклонно отнесся к моим текстам. Прежде всего, о квебекском издательстве «Былинки вечности» и веселых любителях из фанзина «Присутствие духа». Нужно упомянуть и дуэт из «ActaEstFabula» – Караколя и Финго. Черный юмор и острая критика – одни из многочисленных имен свободы.
Я благодарю моего издателя Жиля Дюмея – за его терпеливый труд. Без ложной скромности признаю, что во многом обязан этим текстом его энтузиазму и советам.
Хочется поднять тост за моих первых и самых храбрых читателей – Реми, Эстель, Нико, Фила и Флоряна. И за всех тех – их так много, что я не хотел бы обидеть кого-то, забыв его упомянуть, – кто выносил меня все годы, проведенные в метании между воодушевлением и отчаянием.

Смотрю на брызги за кормой —
Дозорным был еще вчера я,—
Друзья, напрасно ночь сырая
Грозит нам новою зимой.

Наконец, спасибо той, которая в значительной мере стала прототипом Плавтины (она знает, что сейчас я говорю о ней). Я выражаю ей дружескую признательность, благодарю за конструктивную и внимательную вычитку первых страниц.